Я уже почти готова сбросить, когда на том конце, наконец, раздается его голос — сонный, но с безошибочно узнаваемой холодностью, которую я уже слышала в тот день, когда он отчитывал меня за татуировку.

— Да?

Я секунду медлю, потому что не успела придумать, как к нему обращаться.

Разговор пойдет о личном. Владимир Эдуардович? Господи, в половину одиннадцатого в пятницу и после того, как мы видели друг друга без трусов, это просто смешно.

Вова? Бр-р-р.

— Резник, — начинаю я, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно, хотя внутри все дрожит от предвкушения «приятной беседы». Ни на что другое я даже не рассчитываю, но все еще верю в то, что он не откажется помочь. — Это Майя. Извини, что так поздно.

Пауза. Долгая, почти издевательская. Я слышу, как он там, на том конце, шумно выдыхает."

"— Франковская, — в его голосе неприкрытая ирония. — Какая неожиданность. Я уж было подумал, ты свято чтишь свои же правила относительно личных звонков в нерабочее время. Или у тебя случилось что-то настолько экстраординарное, что потребовало моего немедленного вмешательства? Надеюсь, не очередной приступ желания обсудить мою неправильную ответственность?

Его слова — как пощечины. Он помнит. И не упускает случая уколоть побольнее. Я сглатываю рвущееся наружу раздражение, заставляю себя говорить спокойно.

— Резник, пожалуйста… Это правда важно, иначе я не стала бы тебе звонить.

— Ни капли в этом не сомневаюсь.

— Моя сестра… — Делаю вдох, успокаиваю нервы. — Моя сестра попала в очень неприятную историю.

— Твоя сестра? — он картинно удивляется. — Сочувствую. Только я тут при чем? Мы с ней, кажется, даже не знакомы. Или я что-то упустил в этой насыщенной событиями неделе?

Он издевается. Откровенно, с наслаждением.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Но отступать нельзя.

— У нее очень большие проблемы. Ее… ее подставили. Фиктивные фирмы, огромные долги перед налоговой. Возможно, даже уголовное дело.

Я терпеливо, не поддаваясь на его провокации, обрисовываю ситуацию в общих чертах. Стараюсь говорить сухо, по-деловому, оперируя только фактами, которые успела выудить из Лили и тех бумаг.

Резник слушает молча. Когда я заканчиваю, снова наступает тишина. Такая густая, что ее, кажется, можно потрогать.

— М-да, — наконец, произносит он, и в этом простом звуке столько плохо скрытого злорадства, что меня передергивает. — Неприятная история, Франковская. Очень неприятная. И что же ты от меня хочешь? Моральной поддержки? Или, может, финансовой? Хотя, вроде, поправь меня, если я ошибаюсь, после твоих недавних карьерных взлетов — которые, к слову, обеспечил тебя я — в последнем ты нуждаешься меньше всего.

Резник отыгрывается. За все.