— Серьезно? Типа, я сейчас должен обоссаться от страха и уползти в соплях, чтобы ты и дальше давил на тех, кто слабее и зависим от твоего ебаного мнения?

Мат в его исполнении звучит на удивление органично. Не грубо, не пошло, а как-то… по-мужски прямолинейно. Как будто он просто называет вещи своими именами, не утруждая себя подбором эвфемизмов.

Резник открывает рот, чтобы что-то ответить, но Слава не дает ему и эту попытку.

— И еще одно, Резник, — он чуть наклоняется, его голос становится тише, но от этого еще более ядовитым. — Не суй свой нос в мою работу.

Я прекрасно знаю, что и как мне делать. И в твоих «ценных указаниях» по поводу того, как мне руководить своим отделом, точно не нуждаюсь. Давай каждый будет заниматься своим делом, хорошо? Ты — пускать пыль в глаза большим дядям из министерства, а я — создавать машины, которые, собственно, и позволяют тебе это делать. Не мешай мне работать. И Майе Валентиновне — тоже. Клоун, блядь.

Он выпрямляется, бросает на Резника последний, уничтожающий взгляд, и отходит в сторону, демонстративно давая понять, что разговор окончен, но оставлять нас наедине он не собирается.

Я мысленно скрещиваю пальцы, потому что в его присутствии чувствую себя гораздо спокойнее.

Резник стоит ровный и напряженный, как столб. Его лицо то бледнеет, то снова наливается краской. Видно, что пытается выдавить из себя какой-то равноценный ответ, но после отповеди Дубровского это, определенно, невозможная задача. Такого унижения генеральный явно не ожидал. И уж точно не от кого-то вроде Дубровского — молодого, дерзкого, татуированного «неформала», который, по его мнению, должен был трепетать от одного его взгляда.

Секундная, звенящая тишина, а потом Резник резко разворачивается и, не говоря ни слова, рубящим шагом выходит из конференц-зала, громко хлопнув дверью."

"Я остаюсь стоять, все еще пытаясь переварить произошедшее. В ушах до сих пор звучит голос Славы — спокойный, насмешливый, но с такими стальными нотками, что от них до сих пор мороз по коже. Он только что в прямом смысле слова раскатал нашего генерального директора по паркету. И сделал это так… изящно, что ли. Без крика, без истерики, но с такой убийственной иронией, что Резнику просто нечего было на это возразить.

— Спасибо, — голос у меня тихий, немного осипший. Я подхожу к Славе, который теперь стоит у окна, засунув руки в карманы джинсов, и пристально изучает захлопнувшуюся дверь. — Ты… ты не должен был этого делать.

Он переводит фокус внимания на мое лицо, и мне становится не по себе от того, что я стою слишком близко — на расстоянии вытянутой руки.

— Должен был, Би, — говорит Слава, и в его голосе нет и тени сомнения. — Этот мудак уже давно напрашивался.