Смогла бы я поздравить её, если бы не Женя, я не знала.

– На что я могу претендовать при разводе? – нарушила я повисшую между нами тишину. Нужно было срочно переводить разговор в другое русло, иначе добром это могло не кончиться.

– А ты всё-таки хочешь развестись? – он усмехнулся. Почти зло и мрачно.

– Да.

– И что же ты хочешь получить?

Я держалась прямо, не отступая и не отводя глаз.

– Свою квартиру. Больше мне ничего не нужно.

Он опять усмехнулся.

– Нет.

– Нет? – я начинала заводиться. Одного «нет», сказанного с пренебрежением и высокомерием, хватило, чтобы перечеркнуть все недавние мысли.

– Нет, – он дал знак охраннику. Тот открыл заднюю дверцу. – Садись.

– Нет, – ответила я твёрдо.

– Садись, – приказ без права неповиновения.

Я бы могла возразить. Могла бы даже развернуться и уйти. Но что-то заставило меня подчиниться. Никита юркнул в машину первым, за ним села я, рядом – Женя.

– Мне нужна моя квартира, – гневно произнесла я. – Не вернёшь мне её, я буду снимать жильё. К тебе я не вернусь в любом случае.

– Ты не получишь свою квартиру, Настя. Я сказал нет, это значит нет.

Женя

Заставить её остаться было легко.

Легко, чёрт подери! Одно моё слово, и она ничего не смогла бы сделать. Проблема была в том, что в этом случае я бы окончательно потерял её. Я и так её потерял, но сейчас её ненависть хотя бы не была пронизана безразличием. Да, я бы мог заставить её остаться, но заставить любить меня – нет. Другую – да, мою гуттаперчевую Золушку – нет.

– Решил запереть меня? – с сарказмом спросила Настька, когда мы въехали на огороженную территорию состоявшего всего из двух домов по семь этажей жилого комплекса. – Тебе это не поможет.

– Посмотрим, – я дал знак, и водитель разблокировал двери.

– Стой, Никита! – крикнула Настя, только сын сорвался к расположенной между домами детской площадке. – Стой, я кому сказала!

Никита сделал вид, что не услышал её.

– Никита! – гаркнул уже я.

Сын застыл от неожиданности. Обернулся, удивлённый окриком. Я махнул, чтобы он шёл назад. В попытке найти защиту и пути отступления, он глянул на мать. Настороженно – на меня.

– Ты маму слышал? Что она тебе сказала? – На его лице отразилась целая гамма чувств: от вины до недовольства. Я бросил уже Настьке: – Ремня ему не хватает.

– Как и тебе, – она гневно посмотрела на меня из-под длиннющих ресниц.

Другим бабам нужно было краситься перед каждым выходом из дома, а у неё всегда ресницы были длиннющие и густые сами по себе. И губы розовые, особенно после поцелуев."

"Проклятье! Если не перестану думать в этом ключе, действительно запру её. И сын не помешает – Иван найдёт ему развлечение на час-другой.

– Когда ты собираешься сказать ему, что я его отец? – спросили я, пропустив шпильку мимо ушей.

Никита нехотя подплёлся к нам.