— На вот, — говорит, протягивая мне, — ты ведь это вчера не нашедши искала.

Я принимаю бутон двумя руками — этому жесту вежливости нас преподаватель в колледже обучил. Старейшина усмехается, а Азамат смотрит на меня растроганно, как будто понял обо мне что-то великое и прекрасное.

— Будет твоей бормол коллекции началом, — говорит Унгуц, поднимаясь в сидячее положение, скрещивает ноги и наклоняется над столом ко мне. Он довольно щупленький дедок, сидя даже ненамного выше меня. Его сморщенное лицо обрамлено сахарно-белыми волосами и бородой, в которые кое-где вплетены серебристые шнурочки.

 — Бормол, — говорит он наставительно, — каждый у себя держит, в руки другому не дает. Случись пожар в доме, бормол вынесешь. — Он задумывается ненадолго, потом добавляет. — Ну, можно муж вынесет. Другим не даришь, незнакомым не рассказываешь. Дома поставишь в только-ты-бываешь комнате. Вернешь дарителю, — он наставительно поднимает палец, — страшнейшее оскорбление. Особенно от тебя: равно как боги отвернулись.

На этом Унгуц решает, что его миссия как наставника выполнена, и заваливается обратно на подушки, кивнув Азамату, чтобы налил еще гармарры.

Я рассматриваю бутон: он сделан невероятно изящно. Узкие лепестки скручены в спираль, листочки завернуты кудряшками. Прожилки на дереве проходят как раз так, что получаются прожилки на лепестках.

— Очень красиво, — говорю осторожно. — Спасибо вам большое.

Старейшина смеется, а Азамат, улыбаясь, протягивает мне свеженаполненную пиалу.

— Чужаки по-муданжски говорят, второй раз слышу, — говорит Старейшина Азамату, — но все смешно.

— А вы еще кого-то знаете, кто муданжский выучил? — спрашивает Азамат.

— Молодой был, на Гарнете работал, — пожимает плечами Унгуц, — там один восемь-языков-знал парень был. Наш язык от меня учил. Как-то имя-то его… Вайен-чин.

— Валентин? — ошеломленно переспрашиваю я.

— Да-а, да-а, так, — кивает Старейшина.

— Это мой учитель, — говорю. Ибо вряд ли в мире есть два Валентина, выучивших муданжский язык. Правда, насчет восьми языков я про нашего препода не знаю, ну так я про него вообще почти ничего не знаю, если вдуматься.

— О! — хохочет Старейшина. — Боги мне задолжали!

И снова покатывается, чуть не давясь, выставляя напоказ полный рот крепких, здоровых, рыжеватых от курева зубов.

Мы с Азаматом весело переглядываемся: кажется, на сей раз он точно так же, как я, ничего не понимает."

"— Почему Старейшины так странно говорят? — задаю давно мучащий меня вопрос. — Я легко понимаю, когда ты или Алтонгирел говорите по-муданжски, а эти совсем по-другому слова ставят…

— Это потому что всеобщий очень сильно на мозги садится, — объясняет Азамат. — Считается, что у тех, кто его выучивает, личность меняется.