Я никогда не узнаю, кто рассказал обо мне Мещерскому… Это мог бы сделать ты, Джейк, а могла и Жанна, из зависти к моему счастью и для того, чтобы я опять работала на нее… А могли – и те двое парней из комитета, чтобы я продолжала работать на них… А может, Мещерский ни о чем и не узнал – может, он тоже, как ты, Джейк, просто испугался, струсил, убежал, как пугаются многие мужчины большого чувства и ответственности перед настоящим женским чувством и перед самой женщиной…

И когда от меня ушел Мещерский и мы опять остались с Боречкой одни, мое сердце во второй раз покрылось коркой льда – и теперь этот панцирь уже никому не дано было растопить… Я стала ледяной, я стала снежной королевой – и теперь я уже была готова ко всему – и готова на все…

…Пар изо рта шел в этой камере: здесь было холодно – так же холодно, как вот уже много лет было холодно на сердце у Маши…

Джейк, – продолжила свой мысленный разговор она, – неужели ты думаешь, что во мне что-то дрогнуло в то утро, полтора года назад, когда ты снова позвонил мне? Позвонил – из своей жирной, толстозадой Америки? Позвонил – как всегда, самодовольный, но я-то сразу поняла: ты тянешься ко мне за утешением, за лаской… У тебя, оказывается, Джейк, ни одной родной души нигде не осталось – так ведь, Джейк? И ты опять решил прибиться ко мне… При первых звуках твоего телефонного голоса я сначала хотела сразу послать тебя – послать американским и русским матом: fucken shit, говнюк, мать твою!.. Но что-то остановило меня, Джейк, – я поняла тогда, что это – мой шанс. Ты – мой шанс.