Мой и твоего, Джейк, сына, Бореньки, которого ты так никогда и не хотел признавать… И ради этого шанса – я поняла это, Джейк, – я уже тогда была готова на все…

Ты помнишь, Джейк, как там, в твоем захолустном Огайо, я соблазняла тебя – а, Джейк? Как я трудилась над твоим трухлявым пенисом? Как ты жалко бормотал: «Виагра, надо принять виагру» – и как радовался, и целовал меня, и плакал от умиления, когда у тебя получилось?"

"И за это – а также за все другое, на что я была для тебя готова и что я для тебя делала, – ты, сволочь Джейк, одной ногой в могиле, трупное дыхание, – ты решил мне оставить ровно столько же, сколько моим заклятым подругам – этим пижонистым, преуспевающим девахам? Мне – ровно столько же денег, сколько им? Им, которые ничего не пережили, ничего тяжкого не изведали, ничего грязного не прошли? Им, которые тебя, Джейк, нисколько не любили? За что, Джейк, за что? Только за то, что они тогда – вместе со мною! – спасали тебя?! Спасали, как выяснилось, совершенно бестолково – и напрасно… Только за это – ты каждой кляче оставляешь по двенадцать с лишним миллионов американских долларов?! Так же, как и мне – мне вместе с твоим сыном?! Ты шутишь, Джейк?! Джейк, да ты сумасшедший! Ты придурок, Джейк! Ты – ненормальный!

Я тогда так и выкрикнула тебе это – в голос: «Ты ненормальный, Джейк, you're absolutelly crazy! Ты – псих несчастный! Ты сошел с ума!.. Ведь у тебя же сын, Джейк! Вот он, Боренька, – это сын твой!»

Ты лежал на песке, рядом плескалось в темноте чужеземное озеро Эри, у тебя только что получилось, и от этого ты был благостным, размягченным, сытым… Ты был полон благодарности, ты хотел порадовать меня… И потому тогда, той ночью, ты приоткрыл мне тайну своего завещания… Ты думал, что я преисполнюсь любви к тебе, – а я вскочила на ноги, я орала на тебя – впервые за все последние двенадцать лет я позволила чувству проникнуть в мое застывшее, ледяное навсегда сердце – и этим чувством был гнев… А ты, скотина звезднополосатая, еще изумлялся – ты так искренне недоумевал: «Мэри, что с тобой? Я оставляю тебе двенадцать с половиной миллионов долларов! Ведь это так много – особенно для вашей poor Russia[47]». Ты, Джейк, наверно, думал, что я расплачусь от восторга, что я оближу тебя с головы до пят за такое благодеяние, что я в ножки тебе поклонюсь?! Хрена тебе столового! Мне – столько же, как и им?! Фак тебе в морду! Да я тогда ничего от тебя не возьму, скотина ты плешивая! И я ушла, увязая в темноте босыми ногами в песке, убежала от тебя, но куда мне было бежать – только в твой проклятый многокомнатный особняк: забиться в свою комнатушку и плакать, плакать…

А назавтра ты снова захотел… Тебе снова так захотелось того сладенького, что могла тебе дать только я, – но вот уж тогда я сказала: нет.