Катя опустила солнечный козырек, надменно спросила:

– Где у вас тут зеркальце?

Я снисходительно усмехнулся:

– Вы – в русской машине, дорогая…

Катя достала из сумочки пудреницу и принялась рассматривать себя.

– Только что мы спешили, – сказал я в пространство.

Она со вздохом защелкнула пудреницу.

Я вышел из машины, распахнул перед ней дверцу. Не знаю, входила ли эта услуга в мои обязанности.

Катя царственно вышла. Чаевых я не ждал.

Я запер «восьмерочку». В холодноватом отдалении друг от друга отправились ко входу в «Балчуг» – обители богов, богатеев и бандитов.

Швейцар равнодушно распахнул перед нами дверь.

Мы вошли в пятизвездочный отель российской выделки. Под ногами расстилался паркет, достойный Эрмитажа. Пахло кофе, духами, сигарами и бриллиантами.

В многочисленных креслах лобби сидело не так много мужчин и парочка импортных бизнес-леди. Все они были дорогими и загорелыми. Суммарная стоимость их галстуков явно превосходила цену всей моей коммуналки. (Уж не говоря об их часах.) Заморские гости попивали диетическую колу, чай или что покрепче. Просматривали газеты, что-то выстукивали на переносных компьютерах, негромко (но явно по-иностранному) беседовали друг с другом. Меж них сновали ослепительные официантки.

Катя остановилась и, кажется, в такой обстановке чувствовала себя вполне уверенно. Она огляделась.

Увидела. Прошептала: «Вот он!» Взяла меня под руку.

Мы двинулись к одному из столиков.

Лицом к нам сидел седой, загорелый, очень западный мужик. Точный пробор – волосок к волоску. Сахарные зубы – зубок к зубку. Притом был он далеко не молод. По морщинам судя – за шестьдесят. На мужике как влитой сидел идеальный костюм, небрежно, по-воскресному, повязан галстук. Нога вольготно закинута на ногу. Русские, и даже европейцы, так высоко, чуть не за уши, закидывать ноги не умеют. Американец слегка покачивал вздернутым всем напоказ, зеркально начищенным ботинком.

Иностранец нас не замечал. Он о чем-то вполголоса разговаривал с человеком, сидящим к нему лицом.

К нам этот тип помещался затылком – но даже те немногие детали его экстерьера, что виднелись над спинкой его кресла, выдавали в нем человека советского: кургузые плечи мосшвеевского пиджачка, напряженная посадка головы. Его волосенки показались мне смутно знакомыми.

Мы подошли поближе. Иностранец (а им, как я понял, был именно мистер О'Гар) по-прежнему не реагировал на наше приближение. Продолжая что-то втолковывать человеку напротив, он взял со столика перед собой стакан сока и отхлебнул. Его собеседник пошевелился. Мы уже подошли поближе, и тут – по жесту, по повороту головы – я понял, кто сидел напротив американца.

Это был господин профессор Дьячков собственной персоной.

Мои рефлексы сработали быстрее, чем мысли.