– Только не кончай… Не кончай, не кончай… Не сейчас… – умоляет, а я, утирая выступивший на лбу пот, ухмыляюсь. – Тоже хочу… Хочу…

– Чувствую…

Как могу, блокирую и притупляю собственные ощущения. Впиваясь в рот Вари, сжимаю ладонью грудь и выравниваю темп на тот самый ритм, который ей особо сильно нравится. Все исчезает. Существуем лишь мы. Только я и она. Пока стойкие и пульсирующие всполохи удовольствия не провоцируют взрыв нашей личной вселенной. Разлетаясь, на долгое мгновение глохнем и слепнем. Тяжело дыша, цепенеем, чтобы иметь возможность восстановить все эти функции и в очередной раз возродиться. Может, тупо, но отчего-то каждый раз кажется, что другими становимся. Перенастроенными и модернизированными версиями себя. Но, самое главное – ближе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Приходим в себя, снова целуемся. Варя утверждает, что после секса поцелуи самые сладкие. Я не спорю. Так и есть ведь. В этот момент мы еще тонкошкурые, сверхчувствительные и намагниченные. Все каналы открыты. Нервы наружу. Души гуляют. Уже не штормит агрессивно, тягуче и жарко сотрясает.

– Пора… – шепчет Варя, отрываясь.

Без слов подхватываю ее и заношу в ванную. Там первым привожу себя в порядок. Она, как обычно, дольше возится. Позволяю себе наблюдать.

– Иди уже, – шикает, когда я подвисаю на том, как вода смывает с ее идеального тела пену. – Правда, Кир… Проверь детей.

– Иду.

Наплевав на то, что сам уже одет, закидываю руку ей за шею, притягиваю и напоследок конкретно так зализываю.

– Как в джунглях, – задыхается в конце Варя. Не сразу понимаю, о чем речь. Животиной-то она меня нередко зовет. Но дальше следует уточнение: – Помнишь? Наш первый поцелуй, – краснеет и демонстративно закатывает глаза.

Но я же вижу в них тот самый волшебный блеск, который свидетельствует о том, что воспоминания ее волнуют.

– Помню, – выдыхаю приглушенно, потому что и меня эти усиленные годами эмоции смягчают. – Соррян, но круто было, – сглатываю. Хрипом добавляю: – Очень.

– Угу, – тянет довольно моя киса. А потом со смехом возмущается: – Но как ты отрицал тогда! Меня извращенкой обозвал, когда я сказала, что думаю на тебя. Я чуть со стыда не умерла!

– Соррян. Еще раз, – и ржу, конечно. Как бы там ни было все это, порой вместе с нереально тупыми поступками воскресают одуряющие эмоции. Еще те старые – не шлифованные, буйные, бесконтрольные и, как тогда казалось, убийственные. – Я тебя все, Центурион, – прочесывая ладонью затылок, ухмыляюсь и подмигиваю.

Иногда говорю именно так, хоть давно научился использовать высшую меру – любовь. Просто это признание – первое. Сокровенное. Самоотверженное. И охренеть какое емкое.

– И я тебя все, – отзывается Варя, продолжая мыться.

Но смотрит-то на меня.