С фантазией у меня не очень, поэтому снова на тарелке горкой лежали эклеры, маняще блестя своей шоколадной помадкой. Звонок в дверь раздался точно после слов радиодиджея «В Москве – пятнадцать часов».

– Ты под дверью выжидала, что ли? – с улыбкой спросила я, открывая дверь.

– Точность – вежливость королей! – с умным видом произнесла прибывшая и улыбнулась в ответ.

Гостья потребовала экскурсию по нашим двухкомнатным хоромам. Вдоволь наохавшись на разноцветный глянец всё ещё висящих под потолком шариков, поумилявшись на мои детские фото в рамках на мамином комоде, Тата пристроилась на одном из табуретов перед окном кухни с шикарным видом.

– Как красиво! – Она подалась вперёд, ближе к оконному стеклу, любуясь раскинувшейся внизу панорамой всё ещё золотого парка.

– Этот вид – визитная карточка нашего дома, – сказала я, ставя на подоконник чашки с горячим, ещё дымящимся чаем."

"Ничто так не располагает к беседе, как отличная погода и вкусные пирожные. Сначала мы перебрасывались ничего не значащими общими фразами, осторожничали с вопросами, прощупывая почву. Постепенно разговор перешёл на более личные темы.

Я рассказала о разводе родителей, Тата – о своей семье. Оказывается, помимо Тима, он же Тимофей, у неё был еще один младший брат, полуторагодовалый Егор, а ещё с ними жила бабушка, папина мама. С информацией о себе она расставалась неохотно. И когда я без всякого укора сказала ей об этом, услышала в ответ:

– А кому интересно про меня слушать? Я ведь самая обыкновенная серая мышь. Ни выдающихся способностей, ни интересных увлечений, ни богатых родителей. Ты знаешь, у меня ведь до сих пор нет настоящей близкой подруги.

 – Тата не жаловалась, просто делилась фактами. – С первого класса все девчонки как-то быстро разбились на парочки, а я была тринадцатой, лишней. Мне хотелось дружить со всеми, в итоге получилось, что ни с кем. Я старалась привлечь внимание и вызвать интерес и заметила, что это получается, если я рассказываю что-то интересное, какие-то новости, слухи и тайны. Я заполучила их внимание, но зато стала считаться болтушкой, с которой тем более не хотелось дружить.

Она замолчала, отвлёкшись на пирожное, и я, пряча виноватый взгляд, отвернулась к окну, потому что сама думала о ней именно так, как и все, – болтушка-простушка.

Но это было тогда, честно, сейчас всё по-другому. Я глубоко вздохнула, зажмурилась, как перед прыжком в воду, и начала рассказывать. Про Фила, про его просьбу, выставку, правду о его приезде в школу, о том, что использовала Тату, чтобы пустить слух о «брате». Подруга слушала внимательно, сосредоточенно, местами хмурилась, крутила на подоконнике за ручку пустую чашку, но не перебивала.