Я впиваюсь пальцами ему в бока и трахаю, как в жизни никого не трахал. Не осмеливался. Но оставленные мной отметины на его коже поют сиренами, зазывая взять, использовать и еще раз вот так нас объединить. И кажется, чем менее бережное отношение я демонстрирую, тем сильнее отвечает Лори: извивается подо мной, вскрикивает в бессильной страсти от каждого жесткого толчка, которым я его награждаю."

"Это как порка. Ритмы, и комбинации, и контроль, и неприкрытое ощущение собственного могущества от того, что тебе отвечают так, как Лори сейчас. Все, что мы даем и берем друг от друга в эти секунды чистого идеального слияния. Я знаю, как подвести его к обрыву и как вернуть назад, как доставить себе удовольствие и отказать ему в его, пока он не начинает практически хныкать от нетерпения и умоляет меня коснуться, вставить, позволить кончить. А когда я не позволяю, когда проявляю жестокость, он взвывает, и протестует, и любит меня еще больше. Отчего я смущен, польщен, тронут и так чертовски счастлив, что он может найти во мне такое и любить его.

Хочется пробыть в этом состоянии вечно, но для меня тут слишком много удовольствия, и власти, и Лори, когда он такой Лори — до невозможности прекрасный и потерявший голову, ни грамма самоконтроля или гордости, все покровы сорваны, и осталось лишь вот это. Потому что за стыдом, страхом и уязвимостью можно найти только что-то настоящее: секс, и любовь, и нас.

Я падаю ему на спину, до сих пор находясь глубоко внутри, и впиваюсь зубами в плечо, во всю эту раскрасневшуюся и нежную кожу. Я такого… не планировал.

Но думать могу только: «Мое».

И Лори вскидывается навстречу моему укусу, моему телу, и кончает с хриплым диким криком — только от зубов, прикосновений и члена.

Я сам чуть было не кончаю, но проявив выдержку, достойную мирового рекорда, и наверняка нанеся какие-то серьезные внутренние повреждения яйцам, сдерживаюсь. И вместо этого со всей возможной осторожностью выхожу из Лори. Мне даже практически не нужно себя трогать — достаточно одного его вида, как он лежит тут передо мной содрогающейся тушкой, помученный и оттраханный, покрытый следами от всех способов, которыми я его имел. И я фонтаном изливаюсь ему на спину — белое на красном — а Лори принимает и это. С той же грациозностью, той же щедростью, смелостью и энтузиазмом, с которыми он берет все, что я даю: член, жестокость, поцелуи. Себя.

Меня едва хватает на то, чтоб не рухнуть на него плашмя, смазав все плоды своих трудов. Приземляюсь на бок рядом, и Лори лежит в той же позе, в которой я его оставил, как будто на нем до сих пор цепи, а его спина еще чуть ходит ходуном в отголосках всего, чем мы только что занимались. Протянув руку, я сдвигаю галстук ему на лоб, и он выныривает, моргая мокрыми ресницами.