— Твою мать, как я должен понять? Откуда?

— Что понять? Что я буду рядом? — Я постарался говорить спокойно, но в его неуверенности крылось что-то неожиданное и так же неожиданно больно ранящее. — Тоби, милый, да разве можно сомневаться?"

"И снова этот холодный, пронзительный взгляд.

— А ты никогда не давал повода поверить.

Его слова вонзились в меня осколками стекла.

— Так… так нечестно.

— Ну, так и ты тоже нечестен.

Я понятия не имел, как ответить. Все сказанное было правдой: я вел себя нечестно. А извинения здесь выглядели настолько неуместно, что казались оскорбительными.

Я не знал, сколько он проторчал на улице, поэтому встал, снял пальто и накинул его Тоби на плечи. Он никак не среагировал, но хотя бы не скинул. Затем я примостился на ступеньку рядом с ним, и так мы просидели довольно долгое время, каждый запертый в своем молчании. От него неуловимо пахло тем одеколоном, что я купил, нотами специй и слезами, и мне до боли хотелось опять оказаться в Оксфорде, где на какой-то момент представилось, что мы могли бы любить друг друга. Где влюбленность казалась самой легкой, самой простой вещью в мире.

Но он прав.

Просить тяжело.

Невероятно тяжело. И я о стольком должен был узнать у него, столько попросить и столько дать, вместо того чтобы притворяться и повторять себе, будто мне этого не нужно. Я не дал ему свободы. Не совладал даже с собственными ожиданиями. Все, что я сделал — это полностью повесил груз любви и доверия на Тоби, довел до того, что не оставил ему ни единой возможности попросить о такой элементарной вещи, как мое присутствие в его жизни. Приговорил нас обоих к почти целой неделе ада.

Не исключено, что сейчас уже слишком поздно начинать наводить мосты.

Но самое меньшее, что я мог сделать — наконец-то, спустя столько-то времени — это попытаться. Спросить.

— Тоби?

— Что?

— Знаю, мне следовало сделать это еще несколько недель назад, но я должен кое-что у тебя спросить и кое-что тебе дать.

— Слушай, вот не надо мне твоей похоронной жалости.

— Это не жалость. — Я придавил собственное нетерпение. Как и злость, и боль, оно было лишь одной из форм эмоционального переключения — одним из способов почувствовать себя не до такой степени на нервах, не настолько восприимчивым, не таким, вашу мать, виноватым.

— Когда ты не пришел на той неделе, и у меня не нашлось ни одного способа с тобой связаться, я был… я был…

— Ты был что? — Такой скептический тон. И снова моя вина.

— Убит горем. Безутешен. С разбитым сердцем. Понимаешь, я себе давно говорил, что у тебя есть право в любой момент от меня уйти. Так вот, нет у тебя такого права. — Он резко развернулся лицом ко мне, и я машинально убрал челку с его глаз. — То есть право, конечно, есть, я еще не чокнулся. Но тогда сперва ты должен порвать со мной.