— Разве не понимаешь, Лори? Я хотел, чтобы ты был рядом, но вместо этого опять сижу у тебя на пороге и жду, когда меня впустят в тот уголок твоей жизни, где мне разрешено находиться.

Здравый смысл подсказывал, что в нем сейчас говорила скорбь, но откровенная несправедливость этих слов грохнула кувалдой по всем моим благим намерениям.

— Да какого хрена, — сорвался я, — я бы пришел, если б ты потрудился сообщить или спросить. — И тут же спохватился и зажал себе рот ладонью. Ведь собирался же сказать совсем другое.

— А, ну да, конечно. — Тоби обхватил руками колени, сжавшись в невообразимый комок.

— И как же, ёпт, я должен был сообщить? Подставиться под пулю в надежде, что именно ты прилетишь на вертолете?

У меня просто кровь застыла в жилах. Мой самый худший кошмар, вот так брошеный в лицо скорбящим ребенком: приехать на место страшных разрушений и обнаружить не проблему, которую нужно решить, а тело любимого человека.

— Тоби, не вздумай даже шутить…

— Я не шучу. У меня реально нет ни одного способа с тобой связаться. У тебя ни разу не дошли руки поделиться хоть какими-то контактами. Потому что мы всегда встречаемся на твоих условиях.

У нас все всегда на твоих условиях.

Боже мой. Я заслужил каждое слово. Он остался совсем один в горе, когда я мог бы — должен был — быть рядом, и вина за это лежала целиком на мне. Целую неделю метался от того, что не знаю его номер телефона, и мне даже в голову не пришло, что у него нет моего.

— Ради бога, про…

— Если начнешь извиняться, я заору. — Он взглянул на меня сверкающими от непролитых слез и затянутыми тенями глазами. — Мой дед умер, Лори. Человек, которого я любил больше всех в мире. А я все похороны думал о тебе.

Как больной.

Если ему не нужны были мои сожаления, может, он примет хотя бы сочувствие?

— Не больной. Похороны… есть похороны. Скорбь есть скорбь. Здесь не существует никаких правил о том, что ты должен чувствовать или о чем думать.

— Да иди ты на хер, не в этом дело.

— Знаю. — И я, можно сказать, был даже в каком-то смысле рад принять на себя удар его злости и не пошатнуться. Что-то для него таким образом сделать. — Дело в том, что я не поддержал тебя.

Он все сплетал и расплетал пальцы.

— Ну, хоть это понимаешь. Но почему всегда я?

— Что почему? — Теперь казалось неправильным нависать над ним, поэтому я присел на корточки и сцепил руки.

— Почему я всегда должен обо всем просить? Почему ты никогда просто не… даешь… и не предлагаешь?

— Прости, что не был тогда с тобой рядом, но я же не телепат. И не знал.

— Да, но ты никогда и не спрашиваешь. А знаешь, как охеренно трудно всегда быть тем, кто просит? Почему это мне вечно приходится выкатывать тут свое сердце, как, блин, стеклянный шарик? — Его голос стал громче и надломился.