Когда сердце перестает разрываться, и тело вспоминает, что вообще-то умеет дышать, я открываю глаза. Он все еще на коленях, все еще смотрит на меня, и у него стоит колом.

Внезапно я не знаю, куда себя деть от мысли, что он видел меня таким: беспомощным идиотом, фонтанирующим словами и спермой.

Он ме-едленно подносит ладонь к щеке, не спеша проводит пальцем по вязкому семени, что я на ней оставил.

И, закрыв глаза, вылизывает и обсасывает палец дочиста.

Как он при этом выглядит… Мать… вашу… Я вам клянусь, у меня член практически восстает из мертвых.

Закончив, он снова открывает глаза и грациозно — как всегда чертовски грациозно — поднимается на ноги. Притворяется, зуб даю — если б я столько простоял коленями на ковре, я бы ой как почувствовал.

Я почти забыл, насколько он высокий. И насколько отстраненный — вот опять запер все за своими волчьими глазами.

— Закончим на этом.

Это он мне говорит. «Закончим на этом». И мы и правда заканчиваем, потому что этих трех слов хватает, чтобы превратить меня обратно в тыкву. Никакой не дом, никакой не король, и вообще ничего особенного. Просто бестолковый ребенок, которому внезапно повезло.

— Ага… Но… Ну, типа… А как же…

— В холле на доске написан номер такси и код клиента. Закрой за собой дверь, как пойдешь.

И он берет и, как был в чем мать родила, уходит... Уходит, на хрен. Удаляется, преисполненный чувства собственного достоинства, которое мне в жизни не светит. Оставляет меня торчать посреди этой красивой комнаты с поникшим членом в руке и таращиться на место, где он только что стоял на коленях.

Глава 3. Лори

«Тридцать семь лет, а ты прячешься в собственной ванной от подростка, которого привел домой. У ног которого только что стоял на коленях. Следы чьего удовольствия носил на шее, как ожерелье, а вкус его до сих пор остался на языке — соленый, резкий и сладкий».

Господи, я же совершенно ничего о нем не знаю, и все равно пошел на такой риск. Не слишком большой, по правде говоря, но мне ли не знать.

Кажется, хлопнула входная дверь.

Слава богу. Слава богу. И плевать, что он мог что-то вынести — главное, ушел."

"Я уселся на пол и постарался унять дрожь и убедить себя, что чувствую облегчение. В какой-то мере так и было. Я боялся того, что мог сделать, останься он. Подполз бы к его ногам, возможно, умолял бы коснуться меня, сделать мне больно, использовать — делать все, что захочется. Позволил бы себе полностью потерять рассудок от парня, который до меня едва дотронулся.

Шея потеплела от воспоминаний о его руке.

Казалось, кожа вот-вот лопнет от распиравшей меня ноющей боли и пустоты. Он ушел, а я даже не спросил, как его зовут.