Когда мы туда переехали, у папы были довольно романтизированные представления об этой стране, где у всех якобы есть равные возможности. Ну а потом… Н-да. Все было совсем как во Франции. Меня даже называли чуркой. Я думаю, от этого папе сносило крышу. От осознания, что в Швеции меня не ждет лучшая жизнь.

– Твоя дочь, – вставляю я словечко.

Ясмин смотрит мне в глаза.

– Ей скоро исполнится двадцать. Учится в университете, собирается стать врачом. Можно, наверное, сказать, что она воплощает мои или, скорее, папины мечты.

– Двадцать? – переспрашиваю я, параллельно ведя в голове нехитрые подсчеты. – Она что?..

– Верно. Это дочь Тома. Только она об этом не знает, и я бы предпочла, чтобы так никогда и не узнала.

– Что произошло после того, как ты попала в Марокко? – интересуюсь я.

– Папин кузен, Мухаммед, и его жена встретили меня в аэропорту. Они распахнули передо мной двери своего дома. И свои сердца. Мы с папой договорились, что аборт я буду делать в Марракеше. Но когда я оказалась в клинике, то просто не смогла на это пойти. Маленькая жизнь внутри меня – все, что оставалось от прошлого, в котором меня уже покинули столь многие. Поэтому я сохранила Самиру. Мухаммед и Мона меня поддержали. Мы и сейчас с ними очень близки. Благодаря им я познакомилась со своим мужем.

Я склоняюсь над столиком:

– Самира? Ты назвала ее Самирой?

Ясмин кивает.

– Я должен задать один вопрос, – продолжаю я. – Почему ты не вернулась в Швецию, когда Самиру предъявили обвинение?

Она какое-то время колеблется."

"– Мы много говорили об этом с Мухаммедом, но он решил, что лучше дождаться приговора. Мы договорились, что если папу осудят, я полечу обратно. Тогда мы смогли бы все прояснить и решение суда бы отменили. Ну а в случае вынесения папе оправдательного приговора я должна была оставаться в Марокко. Какой смысл был бы в том, чтобы еще больше осложнить ситуацию, вернувшись домой и открыв правду о том, что я жива? Мы тогда не осознавали, какая шумиха поднялась вокруг этой темы в Швеции и с какой ненавистью пришлось столкнуться папе.

Ясмин опускает взгляд на выложенную мозаикой столешницу, кончиками пальцев проводя по маленьким блестящим камушкам. Потом она достает новую сигарету.

– А потом его убили, – констатирует Ясмин, и по ее телу пробегает дрожь. – Что мне было делать? Вернуться домой и рассказать Марии, что по моей вине ему размозжили голову? К тому же я была просто раздавлена. Целый месяц практически не вставала с кровати. В первые недели Моне приходилось кормить меня с ложечки, как ребенка.

– В гибели Самира нет твоей вины, – произносит Манфред.

Издав короткий нервный смешок, Ясмин заходится кашлем.

– Мария бы с этим не согласилась. – Ясмин некоторое время собирается с мыслями и продолжает: – У нас были сложные отношения.