Мы сразу поняли, что ты полетела сюда, и с помощью марокканской полиции смогли тебя разыскать.

Ясмин молча кивает.

– Мы считали себя такими умными, – вдруг произносит она. – Разумеется, в теории это был прекрасный, тщательно выверенный план. После моего исчезновения должны были обнаружиться сапоги и предсмертная записка. Меня стали бы искать в воде и, вероятнее всего, отыскали бы там куртку со следами моей крови. Невозможно было не заметить, что я столкнулась с какой-то проблемой: я пребывала в депрессивном состоянии, ощутимо теряла вес. И все подтвердили бы, что мы с Томом ссорились и что с Марией плохо уживались вместе.

Ясмин прерывается, на мгновение прикрывает глаза и продолжает:

– Конечно, мы осознавали возможные риски. К примеру, меня могли разоблачить на пограничном контроле в Марокко. Я же летела по колумбийскому паспорту, но при этом ни слова не знала по-испански. Еще нас беспокоило, что Том может впасть в ярость и ухитриться меня выследить, или что мы с папой просто не выдержим, не сможем жить вдали друг от друга. Но мы и помыслить не могли о том, что его обвинят в убийстве. Тем не менее произошло именно это. В тот вечер удача совершенно отвернулась от нас. Я хочу сказать – ну какие были шансы, что эта чертова собачница заметит нас на вершине утеса? Или что кто-то обратит внимание на папину машину по пути на мусороперерабатывающий завод?

– На той свалке мы собрали довольно много технических улик. Твой папа ведь был ученым, разве он мог ничего не знать о ДНК и волокнах?

Ясмин широко улыбается.

– Конечно, он знал, даже учитывая, что в те годы анализ ДНК вряд ли так уж часто применяли при расследовании преступлений. Но как я уже сказала, мы и представить не могли, что папу станут в чем-то обвинять. Мы считали, что были в высшей степени осторожны.

– Прости, – вставляет Манфред. – Я понимаю, что ты была очень юной, испытывала давление и вполне могла решить, что это хорошая идея. Но Самир – взрослый, образованный, талантливый…

Он прикуривает сигарету и с жадностью затягивается.

– Не забывай, что он уже терял свое дитя, он не мог вынести мысль о том, что мое будущее может оказаться разрушенным. Мне кажется, он считал себя причастным к этому – ведь это папа настоял на переезде в Швецию, это он против воли притащил меня в чужую страну. Это он влюбился в Марию и решил, что мы будем играть в семью в том зеленом домике.

Ясмин ненадолго умолкает, а потом продолжает:

– Это ведь он не понимал, что Том жестоко со мной обращался. Папа не видел, хотя все признаки были налицо. Кроме того, его доверие к правоохранительной системе стремилось к нулю. Его доверие к Швеции как к государству – тоже, как мне кажется.