Устроившись на своем месте, она поднимает на меня взгляд. Улыбки как не бывало, а лицо кажется еще бледнее, чем раньше. В холодном ноябрьском свете, льющемся из окна, морщинки проступают отчетливее, образуя тонкую сеть возле уголков глаз и губ.

– Вы нашли ее? Ты упоминал какую-то находку, когда звонил.

Я делаю глубокий вдох.

– Пару дней назад спортсмены-ныряльщики обнаружили человеческие останки в нескольких сотнях метров от утеса Кунгсклиппан. Мы пока не установили личность, но судебные медики утверждают, что тело пролежало в воде очень долго. Много лет.

Мария прижимает ладони к глазам, словно желая отгородиться от непрошеного видения.

Потом шумно выдыхает и опускает руки на колени.

– Черт побери, – бормочет она. – Знаешь…

Она замолкает и отворачивается к окну, за которым высокая живая изгородь отделяет лужайку от угодий усадьбы Кунгсудд.

– Это никогда не отпустит, – продолжает она. – Ты учишься с этим жить, но оно не отпускает.

– Знаю, – соглашаюсь я.

Ее пытливый взгляд скользит по мне, и на мгновение мне чудится, что вот сейчас она спросит – откуда мне это знать? Но мгновение проходит, и Мария упирается взглядом себе в колени.

Седые волосы спадают на лоб, и она одной рукой убирает выпавшую прядь за ухо.

– У нас нет уверенности, что это она, – говорю я.

Это ложь. Кто еще мог бы там лежать, завернутый в ковер?

Мария кивает и отпивает глоток кофе.

– Когда станет ясно?

– После вскрытия и анализа ДНК. Если, конечно, им удастся выделить ДНК-профиль. Это еще не точно.

– Когда состоится вскрытие?

Я сомневаюсь, нужны ли ей подробности.

– Сегодня, – отвечаю я, решив не упоминать тот факт, что речь идет не о теле в привычном понимании, а, скорее, о куче костей.

Мария снова кивает.

– Потом понадобятся одна-две недели на обработку проб ДНК. Если повезет. У лаборатории будет много работы. Я обещаю позвонить, как только что-то станет ясно.

– Хорошо.

Слеза скатывается по ее щеке, но Мария и не думает ее смахивать.

Я встаю, делаю шаг к разделочному столу и отрываю кусок бумажной салфетки от рулона.

– Держи, – протягиваю я ей салфетку.

– Спасибо, – произносит Мария и, взяв ее в руку, продолжает безучастно сидеть с поникшей головой.

На какое-то время устанавливается тишина.

– Как ты жила все эти годы? – спрашиваю я.

Она вскидывает на меня взгляд, словно вопрос ее удивил.

– Я?

– Ну да. Ты. И Винсент, разумеется.

Она слегка склоняет голову набок и кладет ненужную салфетку на стол.

– С чего начать? – немного помолчав, начинает она. – Я ушла из школы весной две тысячи первого года, через пару месяцев после смерти Самира. Там было слишком много пересудов, и в конце концов я не выдержала. Дети, родители. Коллеги. Все сплетничали о случившемся.