Похоронная церемония назначена на полдень.

В моих глазах вспыхнул гнев.

— И что, совсем не коробит? Идти на похороны того, кого задушил подушкой?

Он метнул в меня опасный взгляд.

— Меня? Ни капли! И кто придумал этот бред про подушку?! Твой отец умер от страха, как только я появился в его палате. Ведь за несколько часов до этого он продал тебя Удуговым. Подумать только, насколько двуличная оказалась тварь...

— А то, что там будет моя беременная сестра? У нее живот видно! Это же твой ребенок?!

Аристократические пальцы, сильные и крепкие, мгновенно впились в мое горло.

— Прикуси свой язычок, иначе тебе не поздоровится, — зло прорычал Мардоре. Пальцы сжались сильнее, препятствуя поступлению воздуха в легкие, и я дернулась. Шляпка сбилась."

"— Запомни: молчание золото. Твоя сестра и ее беременность волнуют меня меньше всего на свете. На публике ты закроешь свой хорошенький ротик на замок и будешь безутешно рыдать по ушедшему папочке! А если посмеешь сказать хоть что-то кроме слов благодарности и приветствия, по возвращению домой мне придется проучить тебя по-настоящему. Поверь, хлыст бьет очень больно. Отныне вся твоя жизнь зависит от моего настроения. Не вздумай мне его испортить.

Он наконец ослабил хватку, и я смогла дышать. Схватившись за горло обеими руками, я начала судорожно втягивать грудью воздух.

В его серых глазах не мелькнуло и тени раскаяния. Как ни в чем не бывало, он распахнул гардероб и быстро переоделся. Для человека с серьезным ранением он выглядел довольно собранно. На ногу он прихрамывал, не более того.

Завтрак прошел в гробовом молчании. Все также уютно потрескивал камин и также ярко сияла люстра из хрусталя под потолком.

Скользнув по мне цепким взглядом, Мардоре подозвал прислугу.

— Найдите для моей будущей жены какой-нибудь черный шарфик, чтобы прикрыть шею. Эти красные пятна безобразны!

Я вздрогнула от его восклицания, но тут же опустила взгляд обратно в тарелку. Мысли о похоронах отца полностью завладели моим сознанием. Как лавировать в потоках постоянно меняющегося настроения будущего мужа, и не нарваться на рукоприкладство, я пока не понимала. Было такое чувство, что хоронят не Эдуарда Якоби, а меня.

После завтрака к дому подъехало два черных бронированных внедорожника.

Мне на плечи накинули отороченное дорогими мехами длинное черное пальто, и я покорно просунула свою тонкую руку под локоть Мардоре.

— Мы пойдем через проспект. Люди должны видеть, что мы снова вместе в этот печальный день, — скомандовал он, и я подчинилась.

Шествие началось. Черная шляпка с вуалью прикрывала мое бледное лицо, но на нас все равно оборачивались.