Подождав, пока они успокоятся, я сказал:

— Придется все-таки сочинять серьезные тупые стишки для Джусь.

Прошло все быстро, просто и весело: предлагалась строка, потом подбирались подходящие варианты, рожденные коллективным разумом. Так мы сочинили каждому по стишку средней паршивости из шести строк. Хорей — две штуки, ямб — три, и один, написанный трехстопным размером, я не помнил, как он называется.

Я их записал, пронумеровал, а потом мы тянули жребий. Мне достался тот самый трехстопный шестистрочник.

После этого я отправился с Ильей звонить деду, который точно решил все дела и уже дома.

Но ничего хорошего он мне не сказал: чурчхела не особо пошла, еле продал десять штук по пятьсот рублей. Причем у его продавщицы это получилось лучше. Итого — тридцать штук в день. Это без малого десять тысяч чистой прибыли на две точки. Маловато будет. Орехи идут не сильно хорошо, с них получается приметно по пятерке на место. Если пахлава так же пойдет, будет еще плюс пять. Итого пятнадцать тысяч, да плюс двенадцать без учета зарплаты продавцу. Двадцать семь на двоих — тринадцать мне. Минус расходы на транспортировку, благодарность бабушке, останется хорошо если десять.

Триста долларов в месяц. Триста. Долларов. А не зажрался ли я? Раньше такая сумма мне казалась фантастической, а теперь я носом кручу.

Во время разговора меня посетила идея дополнить товар сладостями, купленными на оптовых складах — этоеще плюс пятерка. Правда, закупками дед будет заниматься один, и ему нет смысла делиться со мной, но и так неплохо. В конце концов, я смогу развернуть деятельность здесь, если вдруг прижмет.

Распрощавшись с дедом, я задумался над тем, что сейчас — время более-менее стабильное. Курс доллара в среднем один к тысяче, и так будет до конца сентября, а потом начнется гонка на выживание: тотальная задержка зарплат, колебания курса в течение дня, отсутствие каких бы то ни было денег и голод. Помнится, Каретниковы жили только за счет подачек нерадивых студеозузов. То, что происходит сейчас — только начало.

Хорошо, что был у меня-взрослого приятель Виталя, который рассказал, что такое бартер и как это работает.

Мою задумчивость Илья трактовал по-своему:

— Плохие новости?

— Новости так себе, — ответил я. — Идем к нашим?

Я кивнул. Мы начали спускаться по пропахшей котами лестнице. Несколько месяцев назад мне казалось это не то чтобы нормальным — привычным. Но я-взрослый пожил в доме с лифтом с зеркалами и пальмами на этаже, с плиткой под мрамор в подъезде, который закрыт для чужих и где раз в неделю наводит порядок уборщица, и сейчас два представления о прекрасном боролись во мне.

Пока считал ступени, я думал о том, что, если Горгоцкая продаст дачу, мы очень нескоро увидим Тимофея, и от этого грустно.