– Откуда на мне эта роскошная одежда? И где мое тряпье, в котором я в «Кресты» въехал? Не в курсах?"

"Придя в себя на этой койке, я обнаружил, что одет в спортивные штаны и спортивную же куртку. Они были от разных комплектов и не подходили друг к другу ни расцветкой, ни фактурой: штаны ядовитые, желто-зеленые, синтетические, а куртка – полушерстяная синяя советская со значком «Олимпиада-80» на груди. Я даже подумал: «Надо же, какой антиквариат!». Еще на ногах у меня оказались вязаные носки, тоже разного цвета: один красно-синий, полосатый, а второй просто черный, со штопанной зелеными нитками пяткой.

Вместо туфель за полторы тыщи гринов у койки оказались синие шлепанцы с нарисованной на них белой облезлой кошкой с надписью Puma. Ритой, видимо, эту самую кошку и звали. В общем, та еще одежонка! Но, по правде сказать, хоть и неказистая, но в сложившихся условиях исключительно удобная. Этого я не мог не оценить.

– Отчего ж не в курсах? В курсах! – ответил Ворсистый. – Это тебе братва собрала что смогла. С миру по шмотке. Подгон. За геройское поведение. А то ж тебя сюда считай что голого приперли. В пресс-хате ж на тебе все-все порвали, на нитки пораспустили.

Не голому ж тебе тут лежать!

От Ворсистого же я узнал, почему с такими нешуточными травмами лежу в общей палате, а не в интенсивке:

– Там твои несостоявшиеся любовники лежат, которых ты покоцал. Пятеро. А палата на четверых. Поэтому один, который полегче помятый, рядом в коридоре расположился. Под стеночкой койку поставили. Хоть и против правил, чтобы в тюремной больничке в коридорах лежали, а что делать? Куда ж их положить-то еще, не к приличным же уркам! Этих-то, прессовиков ссученных, сразу порвут.

Даже трахать сперва не станут, побрезгуют.

– Ну, ты, Ворсистый, за всех-то не говори!.. – возразил кто-то. Это замечание вызвало всеобщее оживление.

Вся палата над кем-то глумилась, но мне было не видно, над кем. И посмотреть не получалось: несмотря на то, что мне стало заметно полегче, головой шевелить я пока не мог.

– Остальных, – продолжал Ворсистый, будто и не слыша общего веселья, – с синяками-шишками, тех прямо в хате лечат. Фельдшер к ним на хату ходит. Сколько там, не знаю. Славно ты их накрошил, нечего сказать.

Непонятно, как сам-то жив остался…

Второй уже раз, пройдя через пресс-хату, я становился героем на все «Кресты». Халиф на час. Только этот второй раз и у меня вызывал вопрос: почему я остался жив? Почему меня там не порвали в клочья? Особенно после того, как я расписал двух крашеных блондинов. Красиво так, хладнокровно. Как настоящий хирург и опытный убийца. И после этого – я здесь?!

Ответ напрашивался сам собой: я такой герой только потому, что меня хотели отпустить. Кто? – На этот вопрос ответа пока не было.