— Где микелин?

И на этот раз Митрофан почему-то понял, что его спрашивают о той красивой золотой монете, которую он только что продал.

— Нету у меня вашего микелина… — хотел он ответить, но вышло так, что эти слова и произносить не надо, что неизвестный собеседник понял их сразу, едва Митрофан их подумал.

— Нету, — подумал он дальше. — Христом Богом клянусь, нету!

— Можешь не клясться, — ответил голос в его голове. — Я верю. Ты не сможешь сейчас соврать. А где микелин?

Митрофан только подумал про Нефедова, про его мелочную лавку, про запоры на дверях — а тот, кто обосновался в его голове, уже все понял. А потом получилось и вовсе странно: в голове у Митрофана заспорили, как будто там уже был не один человек, а двое. Притом спорили они на каком-то ином языке, но Митрофан их непонятным образом понимал.

— Надо вернуться, — говорил один, — вернуться за микелином…

— Никак нельзя, — отвечал второй, — мы задержимся, а корабль должен уйти в свое время, иначе мы не попадем в спираль. Ты же понимаешь, чем это чревато.

— Но микелин…

— Мы вернемся за ним позднее. Мы вернемся за ним на другом витке.

— А что делать с этим?

— Выкинь его.

— Это вы обо мне, что ли? — обиделся Митрофан.

Точнее, только хотел обидеться, но не успел, потому что дверца кареты распахнулась и он вылетел на мостовую.

Городовой Ерофеев, который нес дежурство в Апраксином переулке, увидел, как из большой черной кареты выкинули человека. Карета и до того показалась ему какой-то странной — уж больно тихо и плавно катила она по мостовой.

Ерофеев засвистел в свой свисток и побежал за подозрительной каретой, придерживая саблю. Сабля у него была неудобная, на бегу она всегда колотила Ерофеева по ноге, но с этим уж ничего не поделаешь. Добежав до выброшенного человека, Ерофеев увидел, что это старый мазурик из числа монахов Нефедовской лавры. Невелика птица, даже если насмерть зашибся, никто плакать не будет.

Однако непорядок.

Городовой снова проследил взглядом за черной каретой, но тут увидел нечто вовсе несообразное.

Карета эта мало того что катила по мостовой бесшумно, теперь она и вовсе оторвалась от мостовой и летела по воздуху, все быстрее и быстрее, пока не растаяла в ночном небе над крышами.

Городовой попятился, перекрестился и подумал, что больше не будет пить в заведении Николая Парфеныча. Неизвестно, что старый барыга в водку подмешивает.

Возвращаясь домой, Надежда думала: «Ну, наконец все осталось позади! Можно забыть о злополучных обезьянах, старинных монетах и таинственных незнакомцах. Теперь нужно взяться за ум, навести дома порядок, приготовить к приходу мужа вкусный обед и вообще стать примерной женой…»

«Давно бы так! — прозвучал ее внутренний голос.