Писали императору Николаю Павловичу и его собственные подданные, сопровождавшие в поездке по Европам наследника престола. Для них предполагаемый брак наследника российского престола с британской королевой вообще колебал основы мироздания. Неприемлемыми были оба варианта развития ситуации: и личная русско-британская уния двух монархов, при которой Россия целиком и полностью подпадала под влияние туманного Альбиона, и отказ Александра Николаевича от престолонаследия с переходом хода к следующему сыну императора Николая, Николаю Николаевичу, обладавшему всеми шансами войти в историю с эпитетом «Безумный». Николай Первый тогда таких подробностей о жизни своего потомства не знал, но остроту ситуации чувствовал инстинктивно. Именно поэтому он написал своему старшему сыну грозное письмо, требующее, чтобы тот, пока дело не дошло до греха, поскорее возвращался домой и думать не смел о британской королеве, а вместо того выбрал бы в качестве основного варианта Гессен-Дармштадскую принцессу Максимилиану Вильгельмину. Надо думать, что Александр Николаевич проявил некоторое малодушие, и на последнем свидании с целью самоправдания показал это письмо своей несостоявшейся невесте, после чего та возненавидела его за слабость, а его отца – за жестокосердие. Так закончилась сказка о большой и чистой любви двух молодых людей и началась суровая политическая быль, ибо ваша маман меньше всего была пригодна к роли безвольной марионетки. Иррациональную ненависть к России, родившуюся из той несчастливой страсти, королева Виктория аккуратно задрапировала рациональными мотивами государственных интересов, после чего бережно пронесла в своем сердце через всю жизнь, сумев воспитать несколько поколений британских политиков, свято уверенных в изначальной порочности и опасности русского влияния где бы то ни было. И первый раз эта ненависть вырвалась наружу именно во время свидания на острове Уайт с французским императором Наполеоном Третьим, раздосадованным бестактностью императора Николая. Именно тогда эти двое решили объединить свои силы в войне против России, позже названной Крымской или Восточной, – и у каждого из них на это были свои, глубоко личные мотивы.

– Вот так-то, дядюшка Берти, – со вздохом сказал император Михаил, – моего деда эта история, конечно, не красит, ибо, подкатываясь к британской королеве, он должен был сознавать всю полноту своей ответственности за последствия, но вот поведение вашей матери далеко выходит за границы обычно женской мстительности. Простите, дядюшка Берти, но вы сами нарвались на этот малоприятный для вас исторический экскурс. А сейчас, с нашего общего позволения, госпожа Антонова закончит свою мысль. Прошу вас, Нина Викторовна, продолжайте.