Ещё тошнее стало, когда услыхал сзади шепоток:

— А я вам говорил, ваше сиятельство, никакой он не ребёнок, а учёный вавилонский карла, и лет ему никак не меньше пятидесяти. Глядите, вон на макушке прядка седая — недокрасил.

О, невежественные, пустоязыкие, скудоумные!

Дальше — хуже.

Подлетел Фаворит, нагнулся, зашептал. Глаза сумасшедшие.

— Здесь она, моя Псишея! Доложили — её карета подъехала. Три недели носа ко двору не казала, а тут не посмела государыню огорчить! Письмо не забыл?

— Помню, — буркнул Митя.

— Молодец.

В конце так присовокупи. — Князь зашелестел в самое ухо. — «Нынче ночью жди. Как постылая заснёт, приду. Ни замки, ни стены не остановят.» Поди, нашепчи ей. И смотри: если что — кишки размотаю.

— Да кому ей-то? — жалобно вздохнул несчастный Митридат. — Я ведь и знать не знаю, какая особа имела счастие вызвать сердечный интерес вашего сиятельства.

— Графиня Хавронская. Павлина Аникитишна, Павлинька.

Зуров выговорил это имя нежно, словно пропел."

"— Видишь клавесин и арфу? Сейчас будут музицировать.

Сначала Наследник споёт романс в честь дочери, а потом запоёт она, моя сладкоголосая русалка.

Митя обречённо направился к возвышению, где уже поставили украшенное оранжерейными ландышами кресло для государыни, для именинницы — стульчик в виде зелёной мшистой кочки.

Наследник был наряжен Лесным Царём — в короне из шишек, в мантии из бобровых хвостов. Пел он прескверно, но зато прочувствованно и очень громко. Самозабвенно разевал широкий редкозубый рот, так что во все стороны летели брызги слюны.

Никто его, бедного, не слушал. Придворные болтали, шушукались, а царица переговаривалась с румяной русалкой: перевитые кувшинками волосы распущены, на простом белом платье приклеены блёстки, изображающие рыбью чешую.

Едва смолкли последние аккорды и певец без единого хлопка сошёл с возвышения, Екатерина громко сказала:

— Ну что, скромница, порадуй нас, спой мою любимую.

Русалка поднялась, сделала реверанс её величеству и вышла к клавесину.

Это, выходит, и была пассия Платона Александровича, так что надлежало приглядеться к ней получше.

Митя не считал себя вправе оценивать женскую красоту, ибо не достиг ещё уместного возраста, однако смотреть на графиню Хавронскую безусловно было приятно. Округлое, в форме сердечка лицо, губки бутоном, ясные серые глаза с предлинными ресницами, розовейше-белейшая кожа — всё было диво. Да одних волнистых, обильных волос хватило бы, чтоб даже во сто крат менее прекрасную лицом особу сочли привлекательной.