Среди всего этого броуновского движения Глен смотрелся прима-балериной в окружении кордебалета. Его прыжки были самыми высокими, ручеек самым изящным, ноги он закидывал так, что колено сливалось с плечом, а когда режиссер велел «поддать эротики», все, кто сидел в зале, смотрели уже только на новоявленного Антиноя.

При этом Валя ещё успевал метать быстрые взгляды на шефа, так что замысел был очевиден: привёл для того, чтобы впечатлить. Фандорин вздохнул, посмотрел на часы — через десять минут пора было ехать за детьми.

Режиссер выставил со сцены всех кроме Вали и теперь гонял его одного, так что исход конкурса можно было считать предрешённым.

И следующая группа конкурсантов, и болельщики, и даже посрамлённые претенденты не сводили глаз с божественного танцовщика, подбадривали его криками и аплодисментами. Особенно усердствовали девушки. Николас заметил, что некоторые из них с явным интересом поглядывают и на него. Это было лестно. Если в сорок лет на тебя засматриваются нимфетки, значит, ты ещё чего-то стоишь. Он расправил плечи, небрежно закинул руку на спинку пустого соседнего кресла.

Одна девчушка, очень худенькая, из-за алого трико похожая на весеннюю морковку, пошептавшись с подружками, направилась к Фандорину. Ну, это уж было лишнее. Невинно полюбоваться младой порослью — это одно, но вступать с нею в переговоры, да ещё, возможно, нескромного свойства?

На всякий случай он снял руку с кресла, застегнул пиджак и нахмурился.

— Извините, вы голубой? — спросило дитя, приблизившись.

Зная раскованность московской молодежи, Николас не очень удивился. Просто ответил:

— Нет.

Морковка просияла, обернулась к подружкам и показала им два пальца, сложенные колечком — окей, мол.

— Значит, вы его ботинок? — кивнула она в направлении сцены. — Пришли попсиховать?

Только теперь до Николаса дошла причина девичьей заинтересованности в его персоне. Слово «ботинок» (производное от «батя») на живом великорусском означало «отец».

— Не ботинок, а коллега, — печально молвил он. — Однако не советую вам, милая барышня, увлекаться Валей.

Девчушка схватилась за сердце.

— Так это он голубой? Он не по девчонкам, да?

Николас не сразу придумал, как объяснить окрашенность Валиных пристрастий.

— Он… полихромный. Но, повторяю ещё раз, не советую. Наплачетесь.

— Вы, дяденька, советами своими на базаре торгуйте, — ответила повеселевшая барышня. — Хорошие бабки получите.

И пошла себе. Вот уж воистину: устами младенца.

* * *На Покровку, в детский сад «Перипата», Николас домчал быстрей, чем рассчитывал. Всегдашней пробки на бульваре не было — спасибо ноябрю, полудремотной поре, когда замедляется ток всех жизнеформирующих жидкостей, в том числе московского траффика.