Прямо на моих глазах. И я не знала, почему это так сильно меня волновало. Ну, не думала же я, что он снова меня возненавидит?

— Обычная яичница с тушенкой.

— Тушенкой в наше время называли субстанцию непонятной консистенции. А здесь прямо мясо.

— Это наша, домашняя. Отец из индейки делает.

— Послушай…

— Я не хочу говорить об этом, ладно? — оборвала я Соловьева. Я и так уже успела пожалеть о том, что ему рассказала. Обычно я не откровенничала с незнакомыми мне людьми. Просто… он подвернулся в тот момент, когда держать всё в себе стало просто невыносимо. — Лучше расскажи, почему ты взялся за эту съемку. Это ведь совсем не то, чем ты занимался раньше. Не так ли?

— Да, совсем не то.

Данил уселся за раскладной стол, на который я бахнула скворчащую сковородку, и взялся за вилку. Он был немногословен, но я не собиралась сдаваться. Не то, чтобы меня так уж интересовала его жизнь. Скорее я просто хотела переключиться со своих проблем на его.

— Разве для этого проекта не нашлось другого фотографа? Того, кто специализируется на съемках живой природы?

Данил пожал плечами и весело хмыкнул:

— Боишься, что я все испорчу?

— Ну, опыта у тебя в этом отношении маловато, — сварливо заметила я.

— Это говорит лишь о том, что ты ничего обо мне не знаешь. Я, конечно, не из тех фотографов, которые живут при природных парках…

— А что, и такие есть?

— Есть, конечно. На западе съемки дикой природы, как правило, так и происходят.

— Почему?

— Да потому, что зверье там снимать — одно удовольствие. Они привыкшие к людям.

— А ты?

— А я снимал действительно дикую природу. По всему миру. В промежутках между работой. Сначала просто для себя. Интересно было. А потом… Потом у меня даже выставка была. В Лондоне."

"Данил одновременно говорил и ел с аппетитом, которому можно было разве что позавидовать. Жадно, но аккуратно. Бросая на меня странные взгляды из-под выгоревших ресниц. На огне зашипел кофе, я подскочила к костру, сняла турку и, быстро составив ее на стол, стала дуть на обожжённые пальцы.

— Черт!

— Совсем спятила — голыми руками… с огня! — ругался Данил. Отбросив вилку, тот перехватил мою руку и принялся внимательно ее разглядывать. А меня прошиб ток.

— Да все нормально, даже волдыря нет, — попыталась я освободиться, да не тут-то было.

— Одни проблемы с тобой, Астафьева, — улыбнулся Соловьев, поднимая на меня взгляд.

— Хорошо, хоть не Стоцкая, — отчего-то охрипла я.

— Да… Хорошо.

Губы Данила коснулись моей ослабевшей руки. Скользнули от запястья и выше, обхватили пальцы и осторожно втянули в рот. По краю сознания мелькнула мысль, что я собиралась это все прекратить, но тут же исчезла, заплутав в провалах его потемневших глаз. Желание ударило под колени. И я уже не могла списать его на действие бабушкиного зелья.