Оттуда буквально над его взводами низко, едва не цепляясь крыльями за верхушки елей, шумно пролетели два ворона.

Стрельба начала смещаться к правому флангу Восьмой роты.

Воронцов приказал остановиться, залечь и ждать.

Позиция была великолепной. Пулемётчики её сразу оценили. Оба «максима» и трофейный МГ поставили так, что противоположная часть оврага и широкая поляна, по диагонали разрезанная просёлком, были как на ладони. По дну оврага протекал каменистый ручей. Лобастые камни поблёскивали, как будто ворочались, подмываемые прозрачной водой лесного ручья, который, видимо, соединял одно болото с другим.

Оставалось ждать.

Стрельба справа приближалась. Видимо, бойцы Смерша преследовали кого-то, и тот, кого они пытались настигнуть, уходил от них по единственной дороге.

Воронцов приготовил автомат. Солдаты, занявшие позиции вокруг него, были спокойны и уверенны.

Через минуту толпа хлынула из осинника по просёлку, заполняя его всё плотнее, и начала перемещаться к середине поляны.

Воронцов всматривался в бинокль, пытался различить нашивки бегущих, как будто это что-то значило.

– Каминцы, командир, – сказал Колобаев, не отрываясь от прицела снайперской винтовки.

– Сколько ж их тут!

– Со всей округи сбежались.

– Лес-то большой. Можно и отсидеться.

Следом за пешими из осинника выехали повозки.

Один из пулемётчиков выругался. Воронцов понял настроение пулемётчика – придётся стрелять по лошадям.

Странное дело, в который уж раз подумал он, на войне стрелять в человека – обычное дело. Как автомат почистить. А стрелять по лошадям… Потом видеть, как они мучаются. Добивать одиночными в голову…"

"Воронцов поднял автомат, взял на мушку бегущего в голове колонны рослого каминца в расстёгнутом френче с зелёной то ли повязкой, то ли нашивкой на рукаве и надавил на спуск. И тотчас лавина флангового огня обрушилась на бегущих. Колонна распалась, стала растекаться, разбегаться по поляне, расползаться в разные стороны. Некоторые, ещё не понимая, откуда ведётся огонь, бежали к ручью, потом, заметив засаду, метнулись назад.

– Огня не прекращать! – крикнул Воронцов и поменял диск.

Откуда во мне такая жестокость? Зачем их добивать? Они уже поднимают руки. Молят о пощаде.

Страшно было признаться себе, что этот приказ – огня не прекращать, когда зажатые на склоне оврага каминцы подняли руки, – он отдал из тайного желания подавить в себе страх. Но не тот страх, который привычно испытывает, пожалуй, каждый солдат перед боем. Нет, в нём сидело другое. Он боялся, что там, за ручьём, среди бегущих может оказаться кто-то из деревни Захара Северьяныча. В самоохране там служили прошедшие огонь и воду. Что им «котёл» в этом лесу? В худшем случае – плен и – куда кривая вынесет. Хоть бы и к берёзке.