Марино просматривал телефонные счета Берил и не нашел ни одного междугородного звонка в Вильямсбург. Не обнаружилось также ни одного письма от мисс Харпер или ее брата.

— Значит, вы много лет поддерживали с ней близкие отношения? — спросила я.

— Очень близкие. По крайней мере, настолько, насколько это было возможно из-за той книги, которую она писала, и очевидного нарушения договора с моим братом. Все это вылилось в такую грязь... Кери был в ярости.

— Как он узнал об этом? Она рассказывала ему о том, что писала?

— Ее адвокат рассказал.

— Спарацино?

— Я не в курсе подробностей того, что он рассказывал Кери, — на лице мисс Харпер появилось суровое выражение, — но мой брат был проинформирован о книге Берил.

Он знал достаточно, чтобы выйти из себя. Адвокат за кулисами подогревал страсти. Он ходил от Берил к Кери, туда и обратно, представлялся союзником то одного, то другого, в зависимости от того, с кем разговаривал.

— Вы знаете, в каком состоянии ее книга находится сейчас? — осторожно поинтересовалась я. — Она у Спарацино? Готовится к публикации?

— Несколько дней назад он звонил Кери. Я случайно слышала обрывки их разговора, из которых поняла, что рукопись исчезла.

Упоминается ваш отдел. Я слышала, как Кери говорил что-то о медицинском эксперте. Полагаю, имелись в виду вы. И в этот момент он разозлился. Я заключила, что мистер Спарацино пытался определить, насколько возможно, что рукопись — у моего брата.

— А это возможно? — Я тоже хотела это знать.

— Берил никогда бы не отдала ее Кери, — ответила она голосом, лишенным эмоций. — Какой был смысл жертвовать ему свою работу? Он был непреклонен в оценке того, чем она занималась последнее время.

Мы немного помолчали. Затем я спросила:

— Мисс Харпер, чего так боялся ваш брат?

— Жизни.

Я ждала, пристально наблюдая за выражением ее лица. Она снова всматривалась в огонь.

— Чем больше он ее боялся, тем больше отступал перед нею, — произнесла она странным тоном. — Затворничество странным образом влияет на разум человека, выворачивая его наизнанку, запутывает в клубок мысли и идеи до тех пор, пока они не начинают разлетаться в стороны под сумасшедшими углами. Я думаю, что Берил была единственным человеком, которого мой брат когда-либо любил.

Он прикипел к ней, чувствовал непреодолимую потребность обладать ею, накрепко привязать -ее к себе. Когда он решил, что она его предает, что он больше не имеет над ней власти, его сумасшествие стало чрезмерным. Я уверена, что он стал воображать всякую чепуху, которую она могла о нем разгласить. О нашей жизни здесь.

Когда она снова потянулась за своим бокалом, ее рука дрожала. Она говорила о своем брате так, как будто тот был мертв уже много лет, и в ее голосе слышались резкие интонации.