Максим Белоусов, врач тридцати восьми лет, считавший себя уравновешенным человеком, впал в ярость второй раз за вечер, и, едва сдерживаясь, чтобы не тряхнуть как следует за плечи девушку, сидевшую напротив, спросил без всякого предисловия, жестко и зло:

— Алиса, скажи мне, что ты делаешь со своей жизнью?

Ему удалось выдернуть ее из кроличьей норы. Она подняла на него глаза, и ее улыбка — слегка рассеянная улыбка, живущая в уголках губ и маленькой ямочке на левой щеке, — исчезла.

— Ты сама понимаешь, что тебе нужна помощь?

Она аккуратно отставила чашку в сторону и поднялась, всем своим видом словно говоря: «Спасибо за гостеприимство, но мне пора».

— Сядь. Сядь, я тебе говорю! И выслушай меня…"

"Вместо того чтобы послушаться, Алиса отошла к окну. Теперь она стояла, отвернувшись от него, — маленькая, хрупкая, как одуванчик, тонкий стебелек которого вот-вот подломится. Она закрылась сразу, окончательно и бесповоротно, и он чувствовал, что достучаться до нее будет невозможно. Это раньше она слушала его и называла «доктор Максим Степанович» — в полушутку-полусерьез, при встрече рассказывала ему смешные случаи, происходившие с ней в институте, и с восхищением глазела на его жену.

Машка как-то раз отозвалась в презрительном тоне о рыжей студентке, дочери «нижних» соседей и неожиданно для себя получила от мужа резкую отповедь — тем более изумившую ее, что в их паре прерогатива резких язвительных реплик полностью сохранялась за ней. Позже он догадался, что Машка, с ее непереносимостью красивых женщин в радиусе километра вокруг себя, всего лишь пыталась дать предупредительный залп, но перестаралась, потому что Максим не считал Алису красивой. К ней не подходило это слово, которым все чаще в последнее время называли девушек-моделей, одинаковых, как телевизоры, или таких женщин, как его бывшая жена.

— Алиса…

— Я никогда не оставлю своего мужа, — наконец сказала она невыразительным голосом.

— Да мне плевать на твоего мужа! — взорвался Максим. — Я тебе о другом говорю!

Алиса обернулась, и тонкие загорелые руки взметнулись, словно она пыталась остановить слова, которые он собирался произнести. От этого беспомощного, которые детского жеста Максим Белоусов неожиданно смешался и закончил совсем не так, как хотел:

— Так больше нельзя…

— Мне пора.

 — Это прозвучало так завершенно, словно она не собиралась больше говорить ни слова.

Максим пару секунд смотрел на нее, затем покачал головой.

— Ладно. Пойдем, я тебя провожу.

— Макс, здесь один пролет!

— Я тебя провожу, — раздельно повторил он. — Пойдем.

Они молча спустились и встали возле двери, освещенной подрагивающим светом старой дребезжащей лампочки. Алиса достала ключи, позвенела связкой.

— Спасибо тебе, Макс. Мне правда пора.