Подумайте, хотите ли вы открыть ему дверь и сказать то, что собирались, Василина, — кивает на мой живот.

А потом уходит, сама прикрыв дверь, оставляя свой ледяной след в виде дыры в моём сердце и оглушительной тишины.

42

В дверь раздаётся бодрый стук.

Раз.

Два.

Три.

Будто в сердце гвозди вколачивают.

Прикрываю глаза, зажмуриваюсь. Макияж уже полчаса как в хлам. Спиной к двери прислоняюсь, сидя на полу, чувствую его за дверью. Представляю его. Кожу, запах, взгляд острый, дыхание горячее. Его всего, полностью. Представляю и умираю.

Почему не сказал? Почему солгал? Я ведь спрашивала, что отец потребовал. Прямым текстом спрашивала. Ещё когда ответил про работу на фирме, где-то глубоко почувствовала, что увиливает. Что не всю правду говорит мне.

А он просто солгал.

Это больно. Боже, как же это больно.

Он не пойдёт против отца, каким бы бунтарём не был. Сыновьей непокорности есть предел. Потому что родители знают его болевые точки, Кристина Васильевна мне это чётко донесла.

Потому и не сказал. Потому что воспротивиться не получилось отцу.

А когда собирался? Перед отлётом?

И что я буду делать? У меня шестой месяц беременности будет. Где я останусь? С кем? Как буду выживать? А Сашка?"

"После нескольких попыток стук в дверь стихает, но у ног оживает телефон. Раз светится сообщением, второй. Потом загорается звонком. Я сбрасываю и отключаю.

Уходи, Бамблби, уходи. Я не готова сейчас видеть тебя. Мне нужно принять твою ложь.

Он снова стучит и снова звонит. Уйдёт ведь, так или иначе.

Так и получается, хотя Семён долго не сдаётся.

Затыкаю ладонями уши и вою вголос, когда слышу, как наразрыв сигналит под окнами машина, как любимый голос много раз до хрипоты выкрикивает “Адамовна!!!” Пока соседи матом не гонят его.

— Не видишь, что ли, даже свет не горит! — кричит с балкона тётя Даша, соседка. — Катись давай отсюда, уехала она. Сумку потащила здоровенную.

Это была Лика, она повезла продукты родителям в посёлок, но мне и на руку. Пусть уходит. Пусть убирается!

И он уходит.

Я ведь сама хотела, но в момент, когда машина взвизгивает шинами по асфальту, моё сердце заходится от боли и крошится на тысячу осколков. Я ложусь на пол и больше не сдерживаюсь. Яд от стрелы, пущенной матерью Семёна, расползается по внутренностям и пропитывает их, отравляя. Превращает в чёрную жижу.

Я умираю. Прямо тут, в луже крови и ошмётках собственных крыльев, которые посмела распахнуть жизни навстречу.

Боль. Это я. Целиком.

Не умеющая жить, говорить, доверять и прощать. Снова такая. Реверс. Откат. Возврат к заводским настройкам.

А на столе горящий слепящим адским пламенем. Хватаю его и швыряю в стену с криком. Пусть соседи думают, что я бесноватая. Плевать.

Конверт падает на пол и раскрывается, выпуская из своего нутра целую стопку денег. Много денег.