— Не мешает иногда смотреть по сторонам! — я собираю пальцы в кулаки, чтобы подчинить тремор, однако непроизвольные мышечные сокращения выталкиваются за прежние рамки и от ладоней разлетаются по нервным окончаниям, туго оплетая их высоким напряжением. — Как у тебя только совести хватило? — запальчивость сжимает горло раскаленной докрасна костлявой рукой, передавливая голосовые связки, и из уст сочатся обрывистые словесные комки. — В день ее рождения… А ты вообще помнил, куда их привез?!

— Варя, пожалуйста, успокойся.

Я выставляю перед собой руки, устанавливая границу, которую ему запрещено нарушать. Матвей движется на меня до тех пор, пока не упирается грудью в мои расправленные трясущиеся ладони.

— Не говори мне успокоиться. Не смей, — крошечными шажочками отступаю к стене. Чтобы не упасть, прислоняюсь плечом к распашному шкафу. Душно. Гадко.

— Тебе нужно присесть, — проигнорировав проведенный мною незримый рубеж, разделяющий нас, Матвей занимает своим внушительным ростом и покатыми, необъятными плечами все мое личное пространство.

— Отстань…"

"— Тебе плохо, — он настойчиво пытается дотронуться до меня, уворачиваясь от вялых отмашек. Когда его пальцы смыкаются вокруг моего предплечья, чуть выше локтевого сгиба, потребность немедленно высвободиться резко подскакивает до пиковой отметки.

— Отвали!

— Варь…

Я рывком разворачиваюсь к нему затылком и хватаюсь за волосы.

— Извини меня.

— Подонок. Предатель! — зажмурившись, делаю очередной оборот на сто восемьдесят и колочу Матвея некрепкими кулаками. Траектория у ударов хаотичная, иногда мажу по воздуху. Он не уклоняется, стоит передо мной, несгибаемый, точно железный прут. Его лицо неподвижно, словно мраморное. — Метелин… — на хриплом выдохе берусь за воротник его вязаного пуловера. — Как же ты… а? Ну как? — утробный всхлип опережает ругательства, крутящиеся на языке, и срывается с дрожащего рта.

Матвей стискивает челюсти, ни на секунду не отводя от меня раскаивающегося взора.

— Это была ошибка… — на надрыве сипит муж. — Я ошибся.

— Как долго ты намеревался держать от меня в тайне существование своей ошибки? — с неестественно монотонной интонацией произношу я. На какой-то момент способность испытывать эмоции ставится на паузу. — И кого ты считаешь ошибкой, Матвей? Ту девочку, или ее мать?

Он почти неуловимо содрогается.

— Не вплетай сюда ребенка, прошу тебя.

Я шарахаюсь от него, как будто получила звонкую увесистую оплеуху.

— А как прикажешь реагировать? — выдавливаю сквозь стиснутые зубы. — Мне что, порадоваться за тебя?!

— Нет. Послушай, — просит Матвей глухим от переполняющих чувств голосом и поднимает руку, жестом призывая дать ему возможность объясниться. — Семь лет назад я облажался.