Папа снимает теплую парку, шапку запихивает в рукав и вешает на крючок.

— Все закрутилось, завертелось, — со смущенным смехом объясняется он, поднимая к локтям рукава вязаного свитера. — Зачем тебя обременять такими вещами?

— В смысле — зачем? — откровенно теряюсь я. — Я твоя дочь.

— Вот и не забивай себе голову ерундой, — подмигивает мне, приглаживая волосы.

— Пап, все в порядке?

— А как еще должно быть? — пожимает плечами.

Я закатываю глаза, расстегивая длинный пуховик.

— Хватит отвечать вопросами на вопросы.

— Тебе чай черный? С лимоном?

— Да. И не меняй, пожалуйста, тему.

— Я не меняю. Что сказать, дочка? — принимается рыскать по кухонным тумбам в поисках кружек. — Захотелось перемен. Надоела серость городская. Вот здесь уже все было, — встает ко мне полубоком, приставляет кисть к шее, демонстрируя степень «сытости». — Делать там, — имеет в виду город, — совершенно нечего, а пенсионерам — подавно. А здесь природа, свежий воздух. Работа, в конце концов. Пожил бездельником пару годков и хватит.

— Ты и про работу ничего не говорил, — с обидой произношу я.

— Работа к дому прилагалась.

— Когда?

— Когда обустроился бы как следует. Не ожидал, что ты захочешь прилететь, — поставив чайник на газовую плиту, папа садится за обеденный стол: массивный, дубовый с резьбой. Я отодвигаю соседний стул и накрываю ладонями грубые, сухие, мужские руки. — Не злишься на своего старика?"

"— Конечно же не злюсь, пап, — проговариваю я дрожащим голосом. — Но, прошу, больше так не делай, ладно? Не утаивай от меня ничего.

— Договорились.

— Я хочу знать, что происходит в твоей жизни.

— Варя, — прерывает, понизив тон до вкрадчивого. — Не нужно.

После маминой смерти папа замкнулся в своем горе. Тогда, много лет назад, я на него злилась, ведь я же оставалась с ним, нуждалась в его участии и внимании. Тоже скорбела, плакала и скучала, и все же фокусировалась на жизни и возможностях, которые она преподносила. На целях, которыми подбадривала маму, чтобы не сомневалась: потеряв ее, я справлюсь и обрету счастье. Однако папин дух, несмотря на то что был дан достаточный срок для прощания, серьезно надломился.

Когда Ксюша умерла, трещина пошла дальше и на время расколола нас. Я хотела видеть его рядом с собой в тяжелейший период адаптации к новым реалиям, только вот он не мог мне этого дать. Но я больше не держала обиду, потому что горе отняло все чувства; потому что было необходимо сосредоточиться на собственном выживании и не тронуться умом. Я знаю, что лишиться любимой женщины и матери — не равно лишиться дочери и внучки. Этот удар был гораздо, гораздо сокрушительнее предыдущего.