Ему даже казалась занимательной теория о существовании некоего волшебства, объясняющего законы физики, математику, биологию. В каком-то роде наличие этих высших сил упрощало многогранную структуру Вселенной.

Но мать впустила в их дом сумасшедших, заразилась от них непрошибаемым идиотизмом, и все чарующее таинство веры бесследно испарилось.

Пришла злоба. Отторжение. Жалость. С какой удивляющей простотой такие все из себя мудрые взрослые бросаются в омут с головой, отрекаясь от здравого смысла во имя… не пойми чего.

Нуждается ли его мать в спасении?

Нет. Она все для себя решила.

Спасение необходимо Артему.

От гнева. Стыда. Эти чувства разрывают его на части. Топят. Сжигают изнутри. Кажется, он что-то подхватил от мамы — толику ее полоумия, зудящую в подкорке. Свербеж бывает столь сильным, что Артем может не спать ночью, думая, как бы его вынуть. Выжечь пламенем? Вырезать? Паразит преумножает интенсивность испытываемых эмоций; мальчика штормит, однако внешне он непоколебимо спокоен, вежлив и дружелюбен, что даже у Ксюши, самого близкого человека, не возникает подозрений. Он не хочет, чтобы она видела. Только не она.

Ее Артем надеется уберечь в первую очередь, хотя они давали клятву на мизинцах, что избавят друг друга от секретов.

Ему жаль, что приходится нарушать договор.

Ему жаль, что он не справляется со своими чувствами.

Ему омерзительны мысли и фантазии о Ксюше, которые стали посещать его в последнее время. Он подолгу втыкает в стену, представляя, как гладит ее и целует. Видит яркие сны, а на утро мокро в трусах. Кем он становится?

«Грешником», как бы наверняка выразилась его мать, если бы знала, чем Артем начал заниматься в своей комнате, громко врубая музыку.

Однажды он забыл закрыть дверь…

Глава 20   Варя

Что для москвичей аномальные холода, то для мурманчан — повод походить на улице в шортах. Ладно. Я немного утрирую.

Край земли, где все наоборот. Я отсюда родом, но в детстве перебралась с семьей в столицу, чтобы попытать удачу в лечении маминой глиобластомы. Боролись много лет, добивались ремиссий и затаивали дыхание, когда врачи ей говорили: «Рак вернулся». Спустя несколько ремиссий мама встречала его с печальной, но смиренной улыбкой. Она знала, что не выиграет гонку за жизнь.

Как бы ни жульничала и не бежала прочь, он догонял.

Мне было семнадцать, когда ее не стало. Мама чуть-чуть не дождалась моего поступления в медицинский институт. Спустя несколько лет, проводив меня в ординаторский путь, папа вернулся в Мурманск. Москва была ему тесна, горька и суетлива. Я же в силу своей юности, любознательности и упорства адаптировалась легко и, гораздо позднее выезжая за пределы столицы, часто тупила: вспоминала, как нужно отдыхать.

В Мурманск долго не возвращалась. Все некогда, некогда.