— Я тебя люблю, — улыбнулась и неважно, какой будет его реакция, это ничего не изменит.

— Твою…— запнулся, вдохнул глубоко, — что же ты со мной делаешь, малышка, я же и так…я же из последних сил сдерживаюсь.

— Не надо, — коснулась его губ, провела ладонями по шее, плечам, груди. Так хорошо. Только с ним могло быть так хорошо. — Не сдерживайся, мне хорошо, очень хорошо, не надо меня жалеть."

"И он больше не сдерживался, с громким рыком подхватил меня под бедра, приподнял их выше и задвигался в бешенном ритме. Жестко и в тоже время нежно. Каждым своим движением, каждым обжигающим поцелуем он стирал из моей памяти воспоминания о прошлом, заменяя их новыми.

Толчки становились все жестче, грубее. Руки на моих бедрах все сильнее их сжимали, до синяков, до легкой боли. А я с ума сходила от понимания, что именно я так на него действую, что ему хорошо. Обняла крепче, нашла его губы и весь мир перестал существовать, когда он ускорился до предела возможностей, когда разорвав поцелуй он простонал отрывистое «давай» и я разлетелась на мелкие кусочки, умерла и снова воскресла. Меня трясло словно в лихорадке, штормило так, что не держи меня Матвей, я бы просто слетела с кровати.

— Хорошо, господи, как же хорошо, — я не выдержала и расплакалась от разрывавших меня эмоций, а еще через секунду послышался глухой стон, Матвей, шумно дыша, прижал меня к себе, уткнулся лбом в подушку и сделав еще несколько толчков, догнал меня в этом бешенном марафоне. А я лежала и рыдала, как последняя идиотка, потому что не бывает так хорошо. Просто не бывает.

— Лара, лара, девочка моя любимая, ты чего? Блядь, я идиот да, я… больно... черт. Идиот. Кретин…прости, прости меня, слышишь, черт…малышка.

Мне ничего не оставалось, как закрыть ему рот поцелуем, потому что слова никак не хотели складываться в предложение.

— Мне хорошо, очень хорошо, — улыбнулась, когда мы наконец нашли силы оторваться друг от друга— А ты…тебе понравилось?  — выдавила из себя, пряча лицо в его груди.

— Дурочка ты моя любимая, маленькая, любимая дурочка, — он гладил меня по волосам, шептал признания в перемешку с пошлостями и обещаниями, от которых к щекам то и дело приливала кровь. — Люблю, я так сильно тебя люблю, — было последним, что я услышала прежде, чем отдаться во власть Морфея.

Глава 21

Матвей

— Перестань, а если кто-нибудь увидит, стыд-то какой, — вяло сопротивляясь, малышка сделала попытку меня остановить, а мне башню от сорвало. Хотел ее везде, всегда, каждую долбанную минуту и плевать, на все и на всех плевать. — Матвей, ну давай дома, это же…— поцеловал, в последнее время это был единственный действенный способ отключить ее сомнения, подавить сопротивление. Какое нахер дома, я взорвусь, пока мы до дома доберемся.