Это было так ярко, так остро, так невыносимо хорошо, что мне пришлось вцепиться зубами в подушку, которую, я, к счастью, очень вовремя нащупала, чтобы не закричать. А горячий язык тем временем продолжал терзать меня, сводить с ума, лишая последних остатков разума.

Горячее дыхание опаляло самые чувствительные места, в то время как язык вытворял что-то невообразимое, то проникая в меня, имитируя половой акт, то двигаясь в верх, кружил по ставшему слишком чувствительному клитору, слегка надавливая. И когда я уже готова была взорваться, останавливался и начинал эту невыносимую пытку снова и снова, пока, вцепившись в волосы Матвея, я не заставила его поднять голову и посмотреть в мои глаза, в которых плескалась вся ярость этого мира.

— Уже не смешно? — усмехнулся, а в глазах черти пляшут. — А так, — погладил пальцами набухший клитор, сжал его осторожно и подул, заставляя меня выгнуться насколько это было возможно, меня словно током ударило, и я снова оказалась на грани, перешагнуть которую мне не дали.

— Матвей, — простонала обреченно, готовая расплакаться, потому что это было издевательство какое-то форменное.

— Чего ты хочешь, детка, скажи мне? — он смотрел мне в глаза, продолжая водить пальцами меж разведенных губ, лаская клитор, проникая в меня, осторожно, без резких движений.

— Матвей…

— Скажи.

— Тебя, я хочу тебя, — практически закричала, когда он проник в меня двумя пальцами."

"— Хочешь, чтобы я трахнул тебя здесь? Прямо в палате? — шептал пошлости, продолжая доводить меня до бессознательного состояния. — Будешь меня прогонять? — посмотрел на меня и погладил меня, задевая какую-то неведомую точку внутри и посылая моему телу сотни импульсов, от которых меня бросало то в жар, то в холод. — Не слышу, малышка, будешь?

— Нет, — прикусила губу, чтобы не застонать в голос.

— Что?

— Не буду, — рявкнула, не выдержав. — Возьми меня уже, черт тебя дери! — сама с трудом верила в том, что произнесла.

Рядом с этим мужчиной я превращалась в чертову нимфоманку, не способную контролировать собственные мысли и желания. А он бессовестно этим пользовался, заставляя меня кричать от удовольствия каждый раз, срывать голос каждый раз, когда мы занимались любовью. И ему было совершенно плевать, что кто-то может услышать или увидеть.

— Мой нетерпеливый мышонок.

Он вынул из меня пальцы, и рассмеялся под мой обреченный стон.

— Моя самая любимая девочка, — произнес, нависнув надо мной и устроившись меж моих ног, резко вошел до конца.

Я лишь могла кусать губы и сдерживать рвущиеся наружу стоны удовольствия, пока Матвей наращивал темп, вколачиваясь в меня до самого упора. Жестко. Грубо. Его руки больно сжимали мои ягодицы, губы жалили поцелуями шею, плечи, грудь.