Стюарт приказал сказать «А» и долго с задумчивым видом всматривался ей в горло, пока Лёлька не стала задыхаться. Тогда Стюарт велел рот закрыть и сообщил, что видел какую-то острую штучку.

Пальцами в горло не добраться, ногтями штучку не подцепить. Нужен пинцет.

– Лина, помнишь, ты подавилась, тебе кто тогда помогал? Адам, Стелла, Омар или Данила? – спросил Стюарт.

– Да какая разница? – огрызнулась Лина. – Они все уже в петлю полезли. Их не спросишь!

– Ей Данила помог, – вмешалась Мадлен. – Я помню. Он сделал пинцет из двух деревяшек. Отшлифовал их, отполировал…

– Ага, он сто лет возился, – проворчала Лина, – я чуть не задохнулась из-за этой поганой саранчи!

– Ты ела саранчу? – прохрипела Лёлька, передернувшись от отвращения.

Саранча была насекомым, а насекомых она и раньше, дома, ужасно боялась. Всех, кроме божьих коровок.

Почему-то даже бабочек Лёлька страшилась, даже очень симпатичных кузнечиков! Стрекозы вызывали брезгливое отвращение, а при виде таракана она вообще могла заорать. Про пауков и гусениц лучше не вспоминать, тут и до обморока было недалеко…

Понятно, что одна мысль о том, что надо есть саранчу, чуть не повергла Лёльку в истерику:

– Ела саранчу?! Зачем?! Почему?!

– Ну, вот такая я злодейка-убийца-преступница, – проворчала Лина. – Такая мне кара предусмотрена. Да ладно, саранча – не самая большая гадость. Вы вот, русские, щелкаете подсолнечные семечки. Я как-то пробовала. Немножко похоже, честное слово. А гусеница вяленая – это вообще не похоже ни на что…"