И, видать, весь местный народ гулял сейчас на свадьбе, потому что коридор был непривычно пустой и безмолвный. Лишь из Мишиной комнаты доносились обрывки разговора и смех.

Разве так нормально? Я его там потеряла, а он и в ус не дует, сидит там с кем-то, болтает, смеётся.

Я решительно направилась к его двери, слегка приоткрытой, занесла руку, чтобы приличия ради постучать, а уж потом войти, как отчётливо услышала:

– … ну, что, ещё по одному заходу? – спрашивал кого-то Миша.

– Не, Мишган, я пас. Меня и так уже штырит не по-детски.

– Ага, пойдёмте лучше вниз, поточим что-нибудь, – подал голос кто-то третий. – И так там, наверное, уже всё смели."

"– Тебе, Ромыч, лишь бы жрать, – непривычно растягивая гласные, сказал Миша и тоненько хихикнул.

– Ну а что? После планчика – самое оно! А тебя там Машка твоя не потеряла? Смотри, тоже найдёт себе лётчика, как Иванова.

Я уже хотела войти и посмотреть, что там такое творится, но любопытство взяло верх. Интересно стало, что на это ответит Миша.

– Ну прям, скажешь тоже. Если б я позволил – так Машка бы по пятам собачкой за мной ходила. Она у меня ручная. Вон, пока мы тут сидим, сто раз позвонила и написала: Миша, ты где…

Последнее он произнёс противным фальцетом, и те двое захохотали. А я вспыхнула, будто мне публично отвесили пощёчину.

– Так ты ей уже вдул?

Я оцепенела. Нет, не говори им! Ты же поклялся, что никому не расскажешь.

– А то!

– Что, правда? Свершилось? Дала-таки? Ну, молодца. Мужик. Я-то думал, она тебя так и будет обламывать.

– С чего это? – фыркнул Миша. – Да я уже как только её ни трахал. И сегодня трахну. Если захочу. Как захочу, так и будет.

Он на несколько секунд заткнулся и, глумливо усмехнувшись, добавил:

– Это Машка с другими такая недотрога. А со мной... – Миша снова гадко хихикнул... – по первому свистку раздвинет ноги. Если захочу. А не захочу – будет молчать в тряпочку. И послушно ждать. И в рот смотреть. А ты говоришь: лётчик.

– Не, ну ты прав, в принципе...

– Конечно, прав! Бабу свою надо держать на коротком поводке. Чтоб место своё знала. Моя – знает. Это вон Костян – подкаблучник, Оксанка им вертит, как хочет...

– Чего это...?

Я в ужасе отшатнулась от двери. Лицо полыхало огнём от стыда, от немыслимого унижения. Будто Миша меня не просто публично ударил, а облил помоями, распял и препарировал. В груди встал тяжёлый ком так, что каждый вдох давался с трудом и болью.

Я попятилась, потом развернулась и побежала прочь, вдоль по коридору, затем свернула на лестницу, спустилась на несколько пролётов и обессиленно, как подкошенная, присела на корточки. Буквально сползла спиной по стенке. Казалось, иначе ещё шаг и я просто упаду, ослабевшие ноги не удержат.

Ком в груди, казалось, стал огромным и распирал так, что вот-вот проломит рёбра.