Он подозревал, что таковым взгляд был на протяжении всего разговора, но под конец восхищение зашкалило настолько, что кумир, наконец, заметил.

Женя перевела глаза на гувернантку и заявила.

— Елезавета Андреевна, я тоже хочу изучать физику.

Если бы Толстая не была графиней, она бы, наверное, всплеснула руками.

— Ваше Высочество! — воскликнула она. — Вы хотите стать эманципе? Над вами будут все смеяться!

— Мама учили физике, — возразила Женя.

А Саша подумал, что со способностями батюшки и бешеным характером матушки из Женки, может, и выйдет толк. А потом ее можно загнать на физмат универа, а принцесса Богарне на физмате — это отличный пиар идеи женского образования.

— Смеяться не будут, — сказал Саша. — Я не позволю.

И перевел взгляд на Бориса Семеновича.

— Возьмете ученицу?

Академик вздохнул.

— Если вы настаиваете…

— Будет двоечницей — прогоните.

— Обязательно, — усмехнулся Якоби.

— У тебя был замечательный папа, Жень, — сказал Саша. — Как жаль, что я его не застал. Мы бы горы свернули!

— Немного застал, — возразила Женя. — Тебе было семь лет, когда он умер.

— Совсем его не помню. И был слишком глуп, чтобы оценить.

В тот же вечер Саша списался с Мамонтовым.

'Сегодня смотрел завод моего дяди герцога Лейхтенбергского. Честно говоря, возлагал на него надежды как на возможное место для телефонной станции. Но он распродан по частям, и гальванические батареи отошли новым владельцам. Остался никому не нужный лом.

Помещение занято складами сухопутной таможни. Ведомство казённое, и я попробую выпросить комнатку у отца, но не уверен, что вообще стоит связываться с казённым имуществом.

Зато у меня возникла идея перейти с дорогой энергии батарей на энергию генераторов и построить электростанцию для питания и телефонов, и, возможно, освещения города.

Борис Семенович Якоби рассказал мне о трубках Гейслера, которые светятся при пропускании через них тока. Думаю, их можно усовершенствовать, чтобы они давали больше света. Будем экспериментировать'.

После отъезда Гримма Яков Карлович Грот воспрянул духом и начал возрождать свои порядки.

Выразилось это в возвращении ежедневного русского чтения, которое Гримм полностью заменил чтением на иностранных языках.

Начали с «Одиссеи» в переводе Жуковского, и это было тяжёлым испытанием. Гекзаметр убаюкивал так, что Саша начал клевать носом.

— Александр Александрович! — окликнул Грот.

И Саша проснулся.

— Извините Яков Карлович, — сказал он. — Но для меня это очень медленно. Можно, я сам прочитаю, а потом сдам какой-нибудь зачет."

"— Хорошо, — согласился Грот с интонацией, не сулившей ничего хорошего.

На следующее утро Саша честно взялся читать сам, и понял, насколько опрометчиво поступил. Печатный текст усыплял ничуть не меньше.