— Я имею полное право забрать одну из них хотя бы для покрытия счета за последний месяц! Какую вы мне посоветуете взять? Может, большую, над кроватью?

— Никакую. Дождитесь Розенфельда. Я уверен, что он принесет деньги.

— А я далеко не уверена. Я — хозяйка отеля.

— Вам ничего не стоит подождать еще час, если вы смогли прождать три месяца. Ведь обычно вы так с жильцами не поступаете.

— Он совсем заморочил мне голову, потому я и ждала. Чего только не говорил! Да вы и сами знаете, что беженцы это умеют.

Неожиданно в дверях появился Розенфельд, молчаливый, спокойный человек небольшого роста.

— Вот, пожалуйста… Не угодно ли вам дать мне квитанцию?

Хозяйка с изумлением уставилась на кредитки. Потом взглянула на картины. Затем опять на деньги. Видимо, ей хотелось многое сказать, но слова не шли у нее с языка.

— Тут больше, чем с вас причитается, — проговорила она наконец.

— Знаю. У вас найдется сдача?

— У меня нет при себе денег. Касса внизу. Сейчас пойду разменяю.

Она удалилась с видом оскорбленной невинности. Розенфельд вопросительно взглянул на Равика.

— Извините, — сказал он, — старуха затащила меня сюда. Я и не подозревал, что у нее на уме. Попросила меня оценить картины.

— Вы ей сказали, сколько они стоят?

— Нет.

— Слава Богу, — Розенфельд с какой-то странной усмешкой посмотрел на Равика.

— Как вы могли повесить здесь такие картины? — спросил Равик. — Они застрахованы?

— Нет. Картины, как правило, не воруют. Разве что раз в двадцать лет из какого-нибудь музея.

— Ну а если у нас случится пожар?

Розенфельд пожал плечами.

— Приходится идти на риск. Страхование обошлось бы мне слишком дорого.

Равик посмотрел на пейзаж Ван Гога. Он стоит, по крайней мере, миллион франков. Розенфельд проследил за его взглядом.

— Я знаю, о чем вы думаете. Кто имеет такие картины, тот должен иметь и деньги, чтобы их застраховать. Но у меня на это денег нет. Я живу картинами. Продаю одну за другой, хотя вовсе не хотел бы продавать.

Под Сезанном на столике стояла спиртовая горелка, банка кофе, хлеб, горшок с маслом и несколько кульков. Комната была убогой и тесной, но со стен сиял мир искусства во всем своем великолепии.

— Понятно, — сказал Равик.

— Я думал, что сумею как-нибудь выкрутиться, — сказал Розенфельд. — Уже взял билеты на поезд и на пароход, короче говоря, оплатил все, кроме счетов за последние три месяца. Я отказывал себе во всем, но ничего не помогло, очень долго не мог получить визы. И вот сегодня пришлось продать Моне. Пейзаж под Ветейлем. Думал, удастся взять его с собой.

— Но ведь в другом месте вам все равно пришлось продать его.

— Совершенно верно, только уже за доллары. Получил бы вдвое больше.

— Вы уезжаете в Америку?

Розенфельд кивнул.