Иногда я ловила себя на том, что прикасаюсь к своему запястью — туда, где он держал меня в лесу. Или глажу подушку — будто это шкура. Однажды я вздрогнула, когда в одной из охранных башен услышала хрипловатый голос — не его, но… достаточно похожий, чтобы у меня закружилась голова.

Мне снились сны. Жаркие. Тревожные. Его взгляд, его руки, его «Лили». И я просыпалась со слезами — оттого, что не могу дотронуться до него.

Иногда я порывалась вернуться, но орки никогда не стоят лагерем на одном месте долго. Они движутся, того требует их кровь. Не то что эльфийский дворец. Будто бы застывший во времени и пространстве вместе со всеми его обитателями.

Меня будто вывернули изнутри.

Я не ела. Не пила. Не разговаривала ни с сёстрами, ни с наставницей, ни даже с флейтистом, который всегда знал, как меня развеселить. Всё раздражало. Всё казалось фальшивым, надуманным, игрушечным.

И вот — однажды утром в мою комнату вошёл Риан, паж отца. Молча поклонился и протянул короткий свиток.

На нём был герб нашего дома.

Его Величество желал видеть меня в тронном зале.

Сердце сжалось.

Если отец вызывал лично — значит, что-то серьёзное.

Только бы не замужество. Только не ехать к одному из старейшин для укрепления нашего рода. Только не это…

Я медленно поднялась. Прошла к зеркалу.

Моё лицо было бледным, губы — чуть припухшими, глаза — тёмными от бессонницы. Я почти не узнавала себя. Но хуже было то, что я знала: внутри я уже не та Лили, которую он воспитывал.

И я пошла.

В тронный зал.

Навстречу отцу.

Навстречу своей судьбе.

Тронный зал открылся передо мной. Низкие арки, своды, гобелены с родовыми узорами. Клин света из верхнего окна падал на высокий трон, будто сам рассвет кланялся тому, кто сидел на нём.

Лорд Арвен Шинарида, владыка восточных земель, носитель кольца Зари, Предводитель Совета Чистых.

Он сидел на троне — прямо, как статуя, но в глазах его была живая, остроумная, опасная внимательность.

Я остановилась, прижав ладони к бокам. Поклонилась. Не слишком низко — я больше не могла быть той, что покорно склоняет голову. Не после той ночи.

— Дочь, — сказал отец. Его голос был спокойным. Но не тёплым.

Я выпрямилась.

— Вызывали, отец?

Молчание повисло между нами.

— Ты изменилась, — произнёс он наконец. — С того дня, как ты принесла нам Лунную слезу ты стала молчалива. Бледна. И носишь на себе… чужой след.

Моё сердце грохнуло. Но я не дрогнула.

— Я думал, что зря подозреваю тебя, но стало известно, — продолжал он, не отводя взгляда, — что ты провела ночь в лагере орков. Что вернулась оттуда пешком. Без эскорта. И с травой, которая растёт только в центральной части пограничной долины. Там, куда эльфы не заходят. Потому что… обычно не возвращаются.

Я молчала. Он не повышал голос. Не угрожал. Но в каждой его фразе звенел металл.