Кравченко жадно смотрел на их лица: Зверев, Алиса, Корсаков, Пит, Александра Порфирьевна, Файруз. Последним пришел Егор Шипов. Прислонился к стене, скрестил на груди руки и застыл, как восковая кукла.

В зал заглянул и один из милиционеров. Покачал головой, однако ничего не сказал, притворил неплотно дверь.

Видно, и его насторожило это странное паломничество.

А они стояли, сидели, и ни один не смотрел в глаза другому. Не пришел только Сергей Мещерский, хотя не услышать ее голоса он просто не мог.

Кравченко кашлянул: в горле стоял какой-то ком. Он и не предполагал, что все это — этот ее голос — так на него подействует теперь, когда она уже мертва… «Она и вправду была великая певица… Жаль… Жаль, что я ее раньше не слышал… Не слушал… Может быть, тогда у нас с ней все было бы иначе… И тогда…» Но что было бы «тогда», он и сам теперь не знал.

Вместо этого вдруг пришла новая шальная мысль: «Вот бы он тут прямо сейчас взял да и признался. Сам. При всех. Это был бы очень красивый жест. Он бы, может, даже стал на какое-то мгновение равен ей. Его бы тогда запомнили надолго. Ведь запомнили же Герострата, сжегшего храм. А убийцу гения… Нет, нет, это было бы слишком уж мелодраматично, слишком помпезно и слишком сопливо: волшебная сила искусства побеждает зло. Так бывает только в романах, которые я не читаю. Нет, этот человек ни в чем никогда сам не признается. Боже, да он и вправду чудовище, если смог поднять руку на… Что же стало причиной? Почему он убил?»

Глава 37

ЗДРАВСТВУЙ, ФРЕЙД, ИЛИ ТОЛКОВАНИЕ СНОВИДЕНИЙ

Они покинули дом над озером ровно в десять утра: у ворот с визгом затормозили вишневые «Жигули», и Сидоров, на удивление свежий и бодрый, в приказном порядке предложил «проехать с ним».

Ни Мещерский, ни Кравченко и вида не подали, что ждали этого приглашения с великим нетерпением. Напротив, лица их (как было отмечено всеми остальными домочадцами — а они сгрудились на террасе испуганной кучей, едва только опер переступил порог дома) выразили растерянность и недовольство.

— Вы что же, их арестовываете? — хрипло спросил Новлянский.

— Их приглашают в отдел для беседы. Не волнуйтесь, граждане, до всех тут очередь дойдет. Сначала они, потом… — Сидоров покосился на Корсакова, причем так, что тот изменился в лице.

Опер пошептался с дежурившими в доме сотрудниками милиции, еще раз для чего-то осмотрел спальню Зверевой, а потом они тронулись в путь.

Поначалу приятели молчали. Потом Кравченко не выдержал:

— А не рано мы заявимся?

Сидоров зыркнул на него в переднее зеркальце.

— Нормально, — ответил он с усмешечкой. — Там хорошим людям всегда рады."

"В голосе его звенела этакая зловещинка, и Мещерскому поневоле стало тревожно.