— Но мы все забыли, что спальня женщины священна. Посторонние туда заходить не должны. А мы зашли. И увидели то, что видеть было нельзя. А кому от этого стало хуже? Только нам самим.

— Агахан, а у вас на родине.., ну, я про женщин хочу спросить, — хмыкнул Кравченко. — Ваши женщины очень отличаются от наших?

— Я уехал из дома юнцом. Моя первая женщина была русской. Это была такая любовь."

"— Я не об этом. Хотя и об этом тоже…

— А, я понял. И отвечу так: если на Востоке женщина носит чадру, то это не только от избытка смирения. Некоторые прячут лицо, чтобы мир не обуглился от их огненных глаз.

— Красиво сказано, мда-а, вы прямо поэт, Файруз, и по-русски здорово говорите, и языков вон сколько знаете. — Кравченко смотрел в черное окно: вот и еще одна ночь наступает. Новая ночь печали и страха.

— Сегодня мне звонили люди. У Марины Ивановны весь октябрь уже по дням расписан, — продолжил секретарь. — После этого отдыха запланированы поездки, встречи: Фестиваль альтернативной музыки, приглашение на празднование юбилея Монтсеррат Кабалье, переговоры с дирекцией оперного театра в Сан-Франциско. Мир постоянно ее — как это правильно сказать по-русски? — тормошил, да, тревожил.

Она была всеми востребована, вечно занята, вокруг нее всегда были люди. А теперь что я скажу им всем? Что она мертва и больше уже ничего не будет?

Неужели больше совсем ничего?

Он встал, подошел к стеллажу, выбрал среди компактов один и включил стерео.

Кравченко слушал. Звучала музыка и ее голос. Иранец прав: неужели действительно ничего не останется? Мертвое тело увезли, похоронят. Темные сплетни, подозрения и домыслы умрут в этих стенах, в этой семье. Фотографии на стенах истлеют, письма обратятся в прах, образ ее — лицо, взгляд, походка — постепенно исчезнет из памяти тех, кто знал ее при жизни… И что же тогда останется? Ее искусство? Голос? Его как током ударило: ""Бог мой, да я ее и слышу-то в первый раз! Вот она, оказывается, какая… Была…

А я и не знал.

., жаль.., этот волшебный мягкий голос, эта мелодия, хочется, чтобы он звучал, не кончался.., как жаль.., жаль…""

— Беллини, «Капулетти и Монтекки». Премьера была в «Сан-Карло» в Неаполе. — Файруз назвал имя композитора и название оперы, а затем тихо повторил по-итальянски и первые слова арии.

Он прибавил звук — теперь музыка наполняла весь этот пустой и гулкий, точно иссохший колодец, дом, рекой текла в ночь — снова по-осеннему ясную, северную, холодную. И тут Кравченко стал свидетелем странного зрелища: они пришли на ее голос. Один за другим возникали из темноты коридора, медлили на пороге, потом проходили в освещенный зал. Все выползли из своих угрюмых одиноких нор и снова собрались вместе: вся ее семья. И ее убийца был одним из них.