— Что ты такое говоришь, мама… — тянусь к ней мысленно, хочу сделать шаг вперед, но она с такой брезгливостью и яростью кривится, что не могу двинуться с места.

— Отец отказался от тебя! — цедит сквозь зубы. — Больше не приходи и забудь нас. У тебя больше нет семьи.

Вокруг гулкая тишина, но мне кажется, что я слышу, как вдребезги разбивается мое сердце о суровую реальность."

"— А насчет денег, мы вернем всё до копейки, я буду драить полы, отец — горбатиться, но мы вернём. Нам подачки этих тварей не нужны! — яростно шипит, дергая себя за волосы, бьет по груди, намекая на честь рода, которую я у них отняла.

— Я ненавижу их не меньше, мама, но вы всё, что у меня есть. Разве я могла дать отцу умереть? — со слезами на глазах подхожу к маме, не в силах находиться вдали.

В груди ноет, душа болит, ноги подкашиваются, в теле слабость, но я держусь из последних сил. Заглядываю в глаза матери и ищу там… Прощение… Спасение… Но там лишь пустота.

А затем пространство оглушает пощечина.

— Харам! — ее голос, полный злости. — Кхахьпа!

Трогаю горящее лицо, чувствуя, как синяком наливается щека. Прикрываю глаза и чувствую удары по телу от родной матери.

И в какой-то момент меня прижимают к груди, закрывая от ударов. Открываю глаза, чувствуя, как пахнет парфюмом Тагира.

— Ты! — с ненавистью выпаливает мама, узнав в нем того, кого проклинала все эти годы.

— Отпусти, — слабо трепыхаюсь, желая, чтобы он ушел.

Он всегда всё портит, мешает, уничтожает.

— Мама, — подаю голос, но практически задыхаюсь, убирая чужие руки от себя, но безуспешно.

— Будь ты проклят! Проклят! Проклят! — кричит, надрывается мама.

Я в слезах тянусь к ней, но Тагир оттесняет, в то время как к маме бегут медсестры и пытаются ее успокоить.

— Мама! Прости меня, мама… — ничего не вижу из-за пелены слез.

В ушах вата, а затем крики ее утихают. Маме вкололи успокоительное, и голова ее повисла. Хочу подойти и поддержать, вот только, когда я поднимаю взгляд, вижу лицо отца через открытую дверь палаты. Безликое, серое, словно я для него умерла.

Отшатываюсь, задыхаясь, кладу руку на грудь и тяжело, с надрывом и сипением выдыхаю.

— Идем, тебе нельзя нервничать, — всё, что говорит Тагир, пытается поднять меня с пола, но я не помогаю ему.

Руки мои висят плетьми, сама я безразличным и пустым взглядом смотрю в никуда. Разорвалась последняя ниточка, что связывала меня с домом. Больше не существует Ясмины Каримовны Булатовой. Она умерла. Здесь и сейчас.

Я настолько опустошена, что позволяю Тагиру взять меня на руки и отнести к машине. Мне безразлично, что сижу на его коленях, практически неразделима с ним, скрытая тонированными стеклами задней части машины.