Когда-то я бы голову положил на отсечение, что если Шепард и пошла на такие крайние меры, значит, это был единственный способ. Но единственный способ достичь чего? Никто не знал, чего она этим добивалась. В беседе Хакетт упомянул артефакт Жнецов, и мне показалось, что в помещении повеяло ледяным холодом. В моей голове начала формироваться идея – некий сценарий, по которому взрыв ретранслятора оказался необходимым шагом на пути предотвращения чего-то более страшного – возможно, даже вторжения самих Жнецов.

А затем я нашел другое, более ужасающее объяснение, которое изо всех сил старался не принимать в расчет. Оно заключалось в том, что когда Джена присоединилась к “Церберу”, ее каким-то образом изменили, и теперь потеря стольких жизней не являлась для нее преградой на пути к неизвестной цели. Шепард никогда не имела строгих моральных принципов, однако существовали пределы, которые она бы не переступила. Убийство гражданских определенно входило в их число, даже если речь шла о батарианских гражданских.

Я до сих пор не понимал, почему она работала с “Цербером”, не знал, куда пропала на целых два года. Ее ответ на сообщение, которое я послал после нашей встречи на Горизонте, только еще более запутал меня. По крайней мере теперь, встретившись с ней лицом к лицу на Земле, я собирался узнать ответы на эти вопросы, пусть для этого мне и понадобится загнать ее в угол.

Я был не готов к тому, что произошло на Горизонте. Я считал, что подойду к ней и увижу клона, робота, что-то вроде жестокого церберовского трюка, однако за исключением шрамов на лице и более темных и длинных волос она ничем не отличалась от той женщины, что погибла на “Нормандии СР-1”; ее взгляд все еще с легкостью проникал в мою душу. Черт… даже запах ее остался неизменным.

Воспоминания об этой встрече заставили все эмоции - гневные, противоречивые и болезненные - всплыть на поверхность. Лишь только я сумел справиться со своим горем, как она вновь вернулась в мою жизнь, и все пошло прахом; все мои старания, направленные на то, чтобы двигаться дальше, оказались потраченными впустую.

Кошмары вернулись с прежней интенсивностью, только теперь Джена не погибала, а просто смеялась мне в лицо и уходила прочь. И почему-то это ранило меня сильнее, чем прежде, когда я видел панику в ее глазах, смотрел, как посреди бездонной черноты космоса она пытается сорвать с себя шлем и зовет на помощь. Мне стоило бы знать, что этот сон не имел под собой реальных оснований – Шепард никогда не паниковала и никогда не кричала.

Я хотел поверить в ее невиновность, я правда этого хотел, но после двух лет молчания было чертовски сложно проигнорировать факт ее работы на террористов.