Новость, что в восьмистах шестидесяти двух верстах от Иркутска вольготно расположились преступники, расстроила генерала вконец.

— Что, прямо по улицам с гармошками ходят?

— Насчет гармошек не знаю. А на охоту ездят, французское шампанское пьют, даже публичный дом с синематографом завели. Фильмы, кстати, им крутит урядник.

— Ух я ему задам! Но почему, почему все молчат?

— Население в сговоре и извлекает выгоду из такого соседства. Телеграф испорчен и с весны не чинится. Нарочно, чтобы связь с внешним миром была только через продажного станового. Кстати, связь нам самим понадобится. Вдруг кто-то ускользнет? Как мы известим вас об этом, чтобы приняли меры?

— Возьмите полевой аппарат искрового телеграфа, — тут же предложил генерал-квартирмейстер. — В Иркутске стоит Вторая рота. Она на войне с японцами здорово выручала войска. Отстучите нам, как все прошло и нужна ли помощь.

— Это радио профессора Попова? — уточнил сыщик.

— Оно самое. Теперь аппараты стали переносными, катер доставит до места.

— Отличная мысль, Аглай Дмитриевич.

Генерал от инфантерии опять заговорил про номера:

— Скажите, а кого там больше, уголовных или политических?

— Политиков.

На эти словах Селиванов машинально потер правый бок, и Лыков вспомнил, что три года назад во Владивостоке взбунтовавшиеся солдаты прострелили ему печень.

— Алексей Николаевич, — генерал-губернатор впервые назвал так командированного. — Сделайте милость, сожгите там все дотла. В фигуральном смысле.

— Истреблю, Андрей Николаевич. А вы пока готовьте катер.

В завершение беседы Лыков заговорил о своем осведомителе, которого надо спрятать у военных. А больную жену положить в окружной госпиталь и лечить на совесть. Селиванов на правах командующего округом тут же телефонировал начальнику медицинского управления. И распорядился сделать все, что попросит коллежский советник Лыков.

За два часа до полуночи сыщик в третий раз навестил Саблина. Тот встретил его напряженный, со сведенными скулами.

— Ну, уходить нам или как?

— В госпитале уже выделили Авдотье отдельную палату. Ты будешь жить в служебных квартирах хирургического отделения. Я только что оттуда; вас ждут.

— Честно?

— Приказал сам Селиванов. Как бы они смели не исполнить?

— Дай Бог, дай Бог…

— Я свои обещания держу. И в Россию уедешь, когда придет время.

— Дай Бог… А сейчас чего мне делать?

— Впусти Гоги в дом, а сам оставайся на дворе. Проследи, чтобы все было тихо. И еще, Иван Богданыч. Измени выражение лица. Не то абрек догадается.

Было без четверти двенадцать, когда Лыков услышал из сеней голоса. Он встал у комода, подобрался. Вошел высокий человек в белой бурке. Вот наглец! Сам в розыске и ходит по улицам в такой приметной одежде…

Гоги увидел незнакомца и замешкался.