– Нет, вызывай! Я для чего тебя звала?"

"– Маман! Ваш Адам умер! – пришла на выручку Полина. – Вам же ясно сказали!

– Нет, не умер! – Лаевская затопала ногами. – Он тоже здесь!

На шум в чепце и халате выползла Ирина Лукинична:

– Батюшки светы! Пожар!

– Уже потушили, тетушка, – успокоил ее Владимир.

– Это не мой! Это ее Адам умер! Максимов! – показала пальцем на сестру Лаевская. Прическа ее растрепалась, а глаза загорелись безумием. – Нас перепутали! Еще в детстве! Нянька! До двух лет я была Ириной, а она Софьей! А потом наоборот стало.

– Никанорыч! Чего рот разинул? Тащи ее в комнату! – скомандовала Ирина Лукинична.

Никанорыч с Тихоном подхватили сопротивлявшуюся Лаевскую.

– Илья Андреевич, раз уж вы доктор – помогайте! – попросила Ирина Лукинична.

– Да! Конечно! – вышел из оцепенения Илья Андреевич. Были у него подозрения, что Верхотуров и Репетин не по своей воле из жизни ушли. Но откуда сие известно греку-фокуснику? – У меня при себе настойка опиума. Ее пока и назначим. Спать будет до утра.

Как только оравшую Софью Лукиничну увели в спальню, в полутемную гостиную стремглав влетел Пантелейка – ему Филипп Остапович доверил парадный вход:

– Там попы пришли! Господина барона требуют!

За Баумгартеном увязались Тучин с Лаевским.

– Отец Нафанаил? Как вы меня нашли?

– Ждали возле вашего дома, а потом дворецкий ваш вспомнил, что вы у господина Лаевского собирались ужинать.

– Чем обязан? – Баумгартен неприветливо оглядел отца Нафанаила и монахов, с которыми сговорился о литии и всенощном бдении у тела Ухтомцева.

– Пожертвование хотим вернуть!

– С какой стати?

– По самоубийце не служим! И отпевать не будем!

– Батюшка! – встрял Тучин.

Отец Нафанаил перекрестился.

– Может, увеличить сумму? – предложил барон.

– А еще говорят, ваш приятель – содомит. Правда?

– Ну, точно не знаю, – замялся Баумгартен.

– Не лги, сын мой.

– Все может быть! В душу к человеку не заглянешь.

– Забирайте деньги!

– Ладно! Завтра других попов найду!

– Сын мой! На бери такой грех на душу! – посоветовал ему отец Нафанаил.

– Я с Господом без вас разберусь, – отрезал барон, – и Ухтомцева не вам судить!

Священник и монахи перекрестились и, не попрощавшись, ушли.

– Швейцар заснул, что ли? Где мое пальто? – раздраженно спросил Баумгартен.

– Сей момент, сей момент! – Филипп Остапович торопливо спускался по парадной лестнице. – Пальто ваше на печке подсушил, от крови здорово промокло. А вот вычистить не получилось.

– И не надо! Я в нем только до дома доеду и выкину к черту!

Швейцар при упоминании лукавого осенил себя крестным знамением троекратно, а затем подал барону цилиндр и трость.

– Жаль, что всенощное бдение не отслужат, – расстроился Лаевский.