"

"– Помню, помню. В Сибирь пешком пошел! Ладно, убедил! Развею твои сомнения, Лаевский. Курьером из Бадена ты привез портреты тамошних принцесс, Луизы и Фридерики. Но имена, шельмец, перепутал. Я из-за тебя чуть на другой не женился…

Лаевский рассмеялся:

– Все верно, ваше величество. Я сержантом Измайловского полка тогда был.

– Ваше величество! Дозвольте и мне вопрос! – Софья Лукинична была довольна сеансом, императора все слушали раскрыв рты. Но за этим ли она Леондуполоса позвала?

– Жена твоя? – спросил голос.

– Софья Лукинична! – подсказал Лаевский.

– Помню!

– Каждая божья тварь ищет себе пару, – заговорила Лаевская о наболевшем. – А я одна-одинешенька. Кто он, мой Адам? Где бродит?

Софья Лукинична знала ответ, император должен был только озвучить его.

– Лаевский! – после паузы гневно спросил Александр Первый.

– Слушаю, ваше величество!

– Говорил я тебе, разведись с этой дурой?

– Говорили, ваше величество!

– Говорил, что и ее не вылечишь, и сам с ума сойдешь?

– Говорили…

– Не послушал?

– Не послушал, ваше величество, – пролепетал несчастный Андрей Артемьевич.

– Отправляй немедля в лечебницу, а сам женись на той, которую любишь!

– Это что получается? – закричала в пустоту разозленная Лаевская. – Ему любить можно, а я, видите ли, дура? Эй, Леондуполос! Давай кого другого!

– Ваше величество! Еще вопрос! – закричал Лаевский. – А правда ли, что вы не умерли? Просто от дел захотели удалиться?

– Ну, ты даешь, Лаевский! Ты со мной сейчас разговариваешь?

– Да!

– Значит, я умер.

– Так, ваше величество!

– Вот и не разноси глупых слухов!

– Слушаюсь, ваше величество!

– Ладно! Мне пора! До встречи, Лаевский! До встречи, господа и дамы!

Последние слова донеслись откуда-то издалека.

– Кого прикажете вызвать, мадам? – спросил Леондуполос.

– Ну, я не знаю! – растерялась Лаевская. – Может, Наполеона?

– Софья Лукинична? А можно я с батюшкой поговорю? Вопрос у меня к нему! – попросил Кислицын.

– Вам, Матвей Никифорович, все можно! – великодушно позволила Софья Лукинична.

– Никифор Кислицын, умер в 1824 году, в Костроме, – сказал Матвей Никифорович.

– Это ты, сыыы-нок? – снова непонятно откуда зазвучал голос, на сей раз высокий.

– Да! Это мой отец! – руки Матвея Никифоровича, крепко стиснутые Полиной и Филиппом Остаповичем, задергались. – Он заикался на гласных.

Тоннер, как ни старался, не мог разгадать загадку.