– Медальон с вашим портретом – у кого Тихон украл его? У вас? – задал Тоннер самый главный вопрос.

– Понятия не имею. Мы обменялись когда-то медальонами с Костей Ярошем. Давно! – Лаевский снял с шеи цепочку, открыл медальон. С эмали смотрел тонкогубый юнец с орлиным носом. – Костя умер этой весной у себя в имении. Поехал навещать больную мать. И заразился…

– А его пистолеты как здесь оказались?

– Не знаю! Он всегда таскал их с собой.

– А денщик Яроша не в курсе, к кому попали пистолеты? – Терлецкий уже не знал, что спросить. – У кого он теперь служит?

– Знаете, это весьма странно… Я сам хотел от него узнать подробности и несколько раз заезжал в Измайловский полк. Но денщик туда не вернулся!

– Всякое бывает, – рассеянно подытожил Тоннер. – Вы свободны! Продолжим завтра.

– Завтра отпевание Тучина! – напомнил Лаевский. – И мамы!

Черт! А кто Софью Лукиничну прикончил? Ведь, несмотря на тщательные поиски, бутылочка так и не нашлась. Снова Лаевский? Мать-то ему чем помешала?

– Я зайду к Андрею Артемьевичу, принесу соболезнования, – попытался схитрить Тоннер. – Езжайте, Федор Максимович, вы, верно, устали!

– Ничего! Подожду.

– Письмо? Какое письмо? Молодой человек, оставьте меня в покое!

– Письмо на французском языке, адресованное в Лондон, в собственные руки господина Веремеева!

– Было такое! – обрадовалась Ольга Змеева. – Я его пару недель назад нашла!

– Что вы с ним сделали?

– Отправила с почтой!

Тоннер чуть не запрыгал от радости: его догадка подтверждалась. Оставалось дождаться сведений от Бенкенштадта и действовать наверняка.

Наверняка…

Улыбка сползла с губ Тоннера. Шантажист-убийца покрывать князя Дашкина не станет. И вместо Государственного совета Андрей Кириллович окажется в Нерчинске!

Колокольчик зазвенел, когда швейцар подавал Тоннеру и Терлецкому верхнюю одежду. С шубой Терлецкого на руках Филипп Остапович открыл дверь.

– А, это ты, Савва!

– Слуга господина Налединского! – отрекомендовал вошедшего Пантелейка, крутившийся в прихожей. – Веселый очень! Фокусу меня научил! Показать, Илья Андреевич?

Казачок вытянул ладонь тыльной стороной вверх, подогнул большой палец к ладони.

– Сколько пальцев?

– Восемь! – пошутил Тоннер.

Озадаченный Пантелей расправил руку и принялся вслух считать. Почему восемь? Должно же быть четыре!

– А вас, сударь, пускать не велено! – следом за Саввой попытался войти Матвей Никифорович. Филипп Остапович остановил его в дверях.

– Барин мой его хочет видеть! – объяснил Савва, попутно показав казачку новый фокус. Правая рука пронеслась над левой, на лету «украв» большой палец.

– Ух ты!"

"– Илья Андреевич! Какое счастье, что вы здесь! – воскликнул вместо приветствия Кислицын.