С удовольствием махнула рюмку, потом – сразу другую…

Тихон аккуратно вскрыл подголовный валик. Ух, ты! Тридцать тысяч! Вроде все вчера в комнате осмотрел да прощупал, а вот не догадался!

Оставалось по кабинетам и спальням пробежаться.

Нежданное возвращение Тучина прозвенело первым звоночком! Правда, обошлось. Тучин переоделся, сунул, не глядя, в карман сюртука пачки ассигнаций, написал какое-то письмо и отбыл.

Сразу после ухода Тучина Тихон вскрыл конверт. Эге! Надо поторапливаться!

Через черный ход выйти не представлялось возможным – после вчерашнего его на ночь с двух сторон на висячие замки запирали. А у парадной двери швейцар! Пьянствовать со слугами хохол отказался. Заявил, что предчувствия имеет нехорошие: сегодня вечером страшные события произойдут, не зря же Марфуша пророчествовала!

Не любил Тихон насилия, но иногда не удавалось его избежать. Надев на пальцы casse tête[80], который по образцу из французского журнала ему кузнец в имении выковал, негодяй двинулся к парадному входу. В заплечном мешке позвякивали столовое серебро и драгоценности.

На лестнице прогремел второй звоночек! Софья Лукинична! Осведомилась про Тучина. Тихон доложил, что барин переоделся и снова уехал. Генеральша расстроилась, что не застала племянника, хотела предупредить, мол, полиция его ищет.

Делать им нечего, нашли кого ловить!

И тут же пригласила в спальню.

Польстился Тихон на жемчужное ожерелье, болтавшееся на Софье Лукиничне. Думал управиться за полчаса. Но через полчаса раздался истошный крик:

– Ограбили! Ограбили!

Никак Марфушка? Черт! Маловато он ей микстуры влил! Все гуманизм проклятый, боялся отравить! Сразу трели полицейские зазвучали, словно легавые у дома караулили.

Тихон сорвал с шеи стонавшей Софьи Лукиничны злосчастное ожерелье, натянул портки и, подхватив украденные вещи, ринулся к окну.

– Куда ты?

– Pardon, madame, nous continuons notre amour une autre fois![81]

– Что, что? – раскрыла от удивления рот Лаевская.

Тихон с трудом отворил проклеенные на зиму бумагой окна.

В дверь уже колотили:

– Откройте, полиция!

Тихон взобрался на подоконник, с ужасом посмотрел вниз, перекрестился, зажмурился и прыгнул.

Приземлился неудачно. На ногах не устоял, мешок отлетел в сторону. Быстро поднявшись, Тихон бросился к нему, нагнулся – и увидел сапоги.

– Ну шо, хлопчик, из вокна выпал?

Черт, швейцар! Откуда взялся?

– А я тэбе признал. Ты ведь сначала погорельцем приходив? Без бороды! Шо? Так швыдко[82] растет? А ну, вставай!

Тихон резко вскочил, рука с кастетом сама описала дугу, попав аккурат в висок. Филипп Остапович даже ойкнуть не успел, упал, будто косой срубили.

Сзади раздался свист:

– Стой!

Тихон обернулся. Пушков, вытаскивая саблю из ножен, летел прямо на него. Кастет был бесполезен.