На шум приходят мои жены, но вопросов не задают: Настя ментально, через кольцо, делится с ними произошедшим.

— Вдарил так вдарил, значит! — довольно усмехается Светка. — У Дани рука тяжелая.

— Насть, прошу прощения, — поворачиваюсь я к барышне. — Но я не смогу вытребовать у этого сударя сатисфакции за его грязные слова.

Настя улыбается, глядя на спящего борова, которого на носилках уже уносят прочь, чтобы он мог отоспаться.

— И не нужно, Даня, — её голос мягкий, как шелк, но в нем слышится нотка удовлетворения. — Сатисфакция уже получена.

— Тоже так думаю, мелиндо, — подтверждает Лакомка.

И правда, музыку никто не выключал. События лишь слегка всколыхнули общую атмосферу, но не изменили направления веселья. Тусовка продолжала течь своим чередом: смех, танцы, лёгкие разговоры. На таких вечеринках молодых дворян дуэли — обычное дело, а уж мордобой и вовсе в порядке вещей. Вот и про того, кто плюхнулся в воду, все быстро забывают. Мы с девушками снова погружаемся в музыку, общаемся с одноклассниками, смеёмся, а бармен на своей тележке-стойке продолжает творить чудеса, готовя всё новые и новые коктейли.

— Граф, ты как всегда, — Предякин, улучив момент, подходит ко мне. — На моей вечеринке не можешь обойтись без того, чтобы кому-нибудь морду не набить.

— Это не традиция, — пожимаю плечами, сдерживая улыбку. — Просто ты уж слишком вежливых гостей приглашаешь. Кстати, а как охота?

— С чего вдруг такие вопросы? — его брови нахмурены, в голосе слышится настороженность.

— С того, что я знаю: «норы» больше не дают много мяса, — усмехаюсь, чувствуя лёгкое напряжение в его ответе. — Охотничьи угодья, на которые они выходят, исчерпываются.

— Какие оптимистичные прогнозы, — мрачнеет Богдан, его тон становится колючим. — Ну и зачем ты это мне говоришь? Чтобы посмеяться надо мной? Ведь и у тебя тоже доход упадет.

— Прекращай ребячиться, Богдан, — прерываю я его. — Лично я нашел другие пути добычи мяса. Моему роду не грозят убытки. Но мне важно, чтобы и наш город не потерял своё процветание, достигнутое таким большим трудом. Поэтому я игнорирую твои обиженные реплики и говорю с тобой как с взрослым человеком. Но если ты продолжишь нести свою пургу, то нам больше не о чем будет разговаривать.

Лицо Предякина заливается краской, он напоминает поруганного мальчишку, готового сорваться на резкость. Но, через силу выдохнув, он сдерживает себя и даже коротко кланяется, показывая тем самым своё раскаяние.

— Ваше Сиятельство, простите меня за неподобающее поведение, — тихо выдавливает он. — Вы правы. Интересы наших родов и города превыше моих глупых обид.

Одумался, наконец? Жизнь покажет.

— Обращайся ко мне просто Данила, однокашник, — разрешаю я.