Час на уговоры, столько же на дорогу, перевод внушительной суммы авансом и совсем небольшая просьба.

- Мне нужно кое-что выяснять…

- Это я понял.

Наверное, мне было неудобно говорить ему о таких вещах. Неприятно так, но… разве другой выбор у меня был?

- Я хочу, чтобы вы следили за моей бывшей женой. Где она, с кем, что делает, чем занимается…

- Так…

- И… кое-что еще. Около полугода назад она родила ребенка. По моим подсчетам, скорее всего в июне-июле. Пола не знаю, на кого записан тоже. Вот это вы и выясните. Сделайте побольше фото… а еще…

- Разумеется.

Всегда есть «а еще», - усмехнулся мужчина.

- Нужно понять, от кого она родила. Мой ребенок или нет. Если нет, то чей.

- Это все?

- Да.

- И за это Вы выложили такую сумму?

- А я о сроках еще не говорил, - ухмыльнулся я.

- Ну-ну.

- Просто… сделайте все, как можно быстрее.

- Я Вас понял, Шамиль Рашидович. – Виктор поднялся и протянул мне руку. – Сегодня к вечеру в любом случае отзвонюсь и сообщу Вам информацию, которой буду владеть.

- Спасибо.

Доценко ушел, а я остался в одиночестве. Ждать.

Нельзя было придумать хоть что-то, что было бы хуже неизвестности и ожидания.

Весь день прошел как-то странно, будто в тумане. У меня не вышло ни на чем сосредоточиться, все валилось из рук. Странным образом эмоции смешивались и сменяли друг друга. От надежды, что ребенок мой до ужаса от понимания, что если мой, то я… я разрушил брак с любимой женщиной, обрек ее на страдания и унижения, а своего ребенка… оставил одного. Бросил. Прямо как моя мать. До злости на Гордеева, который притащился ко мне и разрушил мою, пусть и несчастливую, но зато устоявшуюся и привычную жизнь.

А вечером Виктор Андреевич, как и обещал, позвонил мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 18

Она сидела передо мной на коленях и рыдала.

Просила прощения, умоляла понять ее, говорила о том, что любит, а я ее не слышал.

Чуть больше недели, если быть точнее, то десять дней Виктору Доценко потребовалось для того, чтобы разрушить мою жизнь, перевернуть ее верх дном и выяснить истину, сложив два и два.

- Ты поедешь домой, - тихо проговорил я, глядя куда-то вдаль перед собой.

Женщина, валявшаяся в моих ногах, зашевелилась, закорчилась, но я не перевел на нее даже взгляда. – Знаешь, развод в нашей религии – это крайняя мера. Он становится дозволенным, когда поведение женщины и то, что она делает, становится невозможным исправить…

- Шамиль… - услышал я свое имя совсем близко.

- То, что ты сделала, невозможно исправить. Уже никак. Никогда.

- Пожалуйста…

- Я отказался от собственного ребенка. Первые полгода жизни я его вообще не видел.