На секунду пугаюсь, что это снова лишь опухоль, и сейчас меня скрутит в знак бесконечности, но нет. На этот раз — нет.

Полина болит в моей груди.

Она внутри меня, просочилась в легкие тонкой струйкой отравы, и теперь мне не вздохнуть без нее.

— Не прячься от меня, Адам, — почти умоляет она, и я слышу непролитые слезы в дрожащем голосе.

Она так чертовски права во всем насчет меня, что я бы с радостью рассмеялся в лицо собственной тупости. Может быть, не только я смотрел на нее? Может быть, она тоже видела меня? Может быть, для нашего доверия еще есть шанс, и дело вовсе не в досках под матрасом? Может быть, мы просто совсем не с того начали и сейчас буксуем на месте, прибитые к столбам предрассудков?

Я огромная ревнивая скотина, потому что собирался придушить Полину, если хотя бы услышу намек на чужой запах. Нарочно приперся в ее комнату, оправдываясь предлогами быть возле сына, и развлекался тем, что мысленно, словно безвольному жуку, отрывал ее безликому любовнику руки и ноги.

Мы путаемся пальцами в бретелях ее лифчика. Я даже не могу поймать его цвет, потому что срать. Это просто лоскутки кружев, которые рвутся так же запросто, как и платье, оставляя на коже неровные алые полосы в тех местах, где натягивается ткань.

Полина делает шаг в сторону кровати и так грациозно пятится спиной, что я просто дурею от вида ее обнаженного тела. Остались только туфли, и я знаю, что она лучше пошлет меня на хрен, чем снимет их.

В ней все пропорционально: грудь, задница, цвет кожи.

И на всем этом я хочу оставить себя.

Образы чистой порнографии кувыркаются в голове, но… нам же нельзя?

Полина обходит кровать, падет на спину, и укладывает так, что ее волосы свешиваются с края, а взгляд снизу-вверх наполнен дурным коктейлем из секса и абсолютного, неразбавленного доверия. Она тяжело дышит: грудь поднимается и попускается, ногти скребут по покрывалу, и в напряженном горле рождается громкий шепот:

— Иди ко мне."

"Она как сирена, зовущая въебаться в скалы со всего размаху.

Она цепляется мне в бедра, мотает головой, когда пытаюсь лечь рядом, заставляет стоять на ногах, только рывком сдергивает полотенце. Вздыхает — и немного краснеет.

Я не умею быть человеком наружу. Я привык жить в мире внутри себя, потому что там меня не достать, не ударить и не пристрелить. Но в том, как она смотрит на меня в этот момент, есть что-то от прозрения: в этих глаза только я. Голый на хрен, с каменным стояком, от которого и сдохнуть можно.

— Я твоя Пандора, — шепчут ее развратные припухшие губы, а ладонь обхватывает за основание члена так крепко, что не могу сдержать хрип.